От редакции.

 

У Дмитрия Ивановича Ширяева, эксперта-консультанта нашего журнала, удивительная судьба. Ветеран Великой Отечественной войны, ветеран Войска Польского, сражавшегося с фашистами вместе с Советской Армией. Он ушел, а точнее, тайно «сбежал» на фронт. Ведь его, как несовершеннолетнего, не могли взять в армию. Мальчишкой, сыном полка, дошел до Берлина, будучи уже капралом Войска Польского. Награжден за проявленное в боях мужество как советскими, так и польскими боевыми медалями. А потом, после войны, он стал оружейником, всю жизнь проработал в ЦНИИТочМаш, участвуя в разработках стрелкового оружия и боеприпасов.

Мы не раз советовали ему написать свои воспоминания. Как он, украинский мальчишка, попал в Войско Польское, почему так сложилась его судьба, в каких боях ему приходилось участвовать... Но Дмитрий Иванович, в принципе соглашаясь на наше «надо бы», все не приступал к своим воспоминаниям.

Надо хорошо знать его - он человек скромный. Видно, считал свою судьбу рядовой в сравнении с теми, кто публикует мемуары...

Тем не менее настал день, когда все в корне переменилось. Вероятно, он сам понял, что не должен «консервировать» такие уникальные события и факты, должен об этом рассказать. И буквально накануне Дня Победы принес в редакцию свои личные воспоминания. К сожалению, мы не имели возможности поставить их в майский номер, ведь журнал создается за несколько месяцев вперед.

Хотя, наверное, даже и лучше, что так получилось, ведь воспоминания ветеранов Великой Отечественной актуальны всегда, а не как у нас зачастую бывает - только в преддверии очередной годовщины Победы...

Прочтите их, и вы узнаете правду войны глазами того, кто стал солдатом задолго до своего совершеннолетия. Забегая вперед, скажем, что особенно подкупает в этих воспоминаниях искренность. Он пишет все, как помнит, без громких слов, отвлеченных философских рассуждений.

То есть все, как было...

 

Ретроспектива.

 

 

 

 

На фронт я попал, когда мне еще не было и семнадцати лет. Согласно сохранившимся документам, моя военная служба началась 10 апреля 1944 года во 2-м отдельном батальоне в/ч 31943 1-й Армии Войска Польского.

Вернулся же я домой к матушке в город Тарнополь в январе 1946 года...Город представлял собой сплошные развалины. На своем фронтовом пути - от Ковеля через Померанию до Берлина и еще добрую сотню верст за Берлин - мало я видел руин, подобных тарнопольским.

Насколько вспоминается, такими были Ковель. Варшава и Кюстрин, от которого осталась только одна водокачка. Печальное зрелище представляли Кольберг и, конечно, Берлин...

 

 

 

Я хорошо помню начало войны...

 

Что такое война, мне пришлось познать вскоре после ее начала, в 1941 году. Над нашим украинским городом стали появляться немецкие самолеты, сбрасывавшие бомбы куда ни попадя. Если это были одиночные двухмоторные «хейнкели» или «юнкерсы», то наблюдать за ними было совсем не страшно и даже любопытно - как вокруг них появляются черные тучки разрывов зенитных снарядов. По если появлялся самолетный строй, а так частенько летали одномоторные пикирующие Ю-87, то это было уже серьезно, и следовало бежать в укрытие.

Позже я узнал, что этот весьма распространенный у немцев бомбардировщик сами немцы называли «штука», или «штукас». Это сокращение от «Sturzkampfflugzeug» - пикировщик.

Одним из отличий Ю-87 были две сирены под крыльями, по одной под каждым. Включались они при пикировании и издавали ужасный вой. Но панически эго действовало лишь на мирное население, а бывалыми фронтовиками этот вой воспринимался как предупреждение, что сейчас полетят бомбы.

Укрытиями зачастую служили вырытые на придомовых огородах узкие щели. Такая щель должна была быть прикрыта сверху, поскольку падающие с большой высоты осколки зенитных снарядов представляли реальную опасность. Крыши домов были продырявлены ими изрядно. Серьезную опасность также представляли вылетающие от ударной волны оконные стекла. В наших кинофильмах, повествующих о войне, показываются окна домов с крест-накрсст наклеенными бумажными полосами. Это лишь характеризует некомпетентность киноконсультантов — бумажные полосы ничуть не помогали, более-менее действенную защиту представляли ленты из старых простыней, наклеенные крахмальным клейстером, причем не крест-накрест, а погуще, решеткой.

Довольно быстро были усвоены некоторые правила, следуя которым, можно было хоть немного уберечься. Прежде всего, нужно было держаться подальше от окон, бежать в убежище только при явном отсутствии близкой угрозы, так как нередко люди гибли по дороге в укрытие, не переждав волну налета. Находясь в укрытии, следовало прислушиваться, не падают ли поблизости зажигательные бомбы. При ее падении раздавался громкий хлопок — примерно, как винтовочный выстрел. Это срабатывал капсюль бомбы. Через минуту она уже горела вовсю. Если бомба падала в пожароопасное место, вполне было возможно, ухватив ее за «хвост», отбросить сгорать в безопасную зону.

 

...А предатели запомнились особенно

 

 

Вскоре в город вошли немцы, и тут же появились украинские полицаи. Форма у предателей была черная, суконная, с обшлагами и воротничками из серого шинельного сукна. На рукаве — белая повязка с немецкой надписью «Schutzpolizei» — охранная полиция.

В центре города была организована биржа труда, над которой развевался желто-блакитный «прапор» с черным трезубом. Это современная украинская символика, но с тех давних пор у меня на нее стойкая аллергия. Насмотрелся я на деяния этих немецких пособников. Это они собрали местных евреев, вывели за окраину и там расстреляли. Они же помогали немцам выслеживать партизан и подпольщиков.

На бирже все жители в возрасте от 14 до 60 лет были обязаны зарегистрироваться. А дальше по повесткам могли направлять на различные работы, и многих отправили в Германию.

На центральной площади была сооружена виселица. Я до сих пор помню первую повешенную с нагрудной табличкой «Мария Тихончук -отравительница». Потом были сразу четверо - партизаны...

 

 

Голод страшнее смерти.

 

...Шла война, немцам дали «втык», они готовились отступать. Начались налеты нашей авиации. К сожалению, и свои сыпали бомбами без оглядки на местное население. Особенно сильный налет был в ночь на 23 феврапя 1943 года. По звуку моторов можно было определить, что это «кукурузники». Зенитки им были нипочем, так как летели они на предельно низкой высоте, да еще и моторы выключали перед тем, как сбросить бомбы.

Когда пришли наши, мне запомнилось, что тут же начались аресты и правых, и виноватых. Загребли и мою матушку. Выпустили через полгода, когда я был уже на фронте. Разобрались. Оказывается, она была участницей подпольных акций по оказанию помощи партизанам.

Многократно мне был задан вопрос: каким образом меня, несовершеннолетнего, занесло на фронт, да еще в чужую армию?

Причина была банально проста. Бежал я на фронт от голода. Хотя уже прекрасно знал, что такое война и на фронте приходится пребывать в условиях смертельной опасности. Но голод страшнее.

Сначала я обретался около кухни советской воинской части, где кормился, посильно помогая повару. Обладая некоторыми художественными способностями, писал номера на машинах и лозунги на танках. Начальство части меня знало и привечало.

Но однажды прибыл крупный контингент польских военнослужащих - рядовых и сержантов (подофицеров по-польски), было несколько и младших офицеров, в основном в звании хорунжего.

На моих глазах началось переформирование, то есть слияние русских и польских подразделений. Рота уже стала именоваться по-польски «компанией», ротный старшина — «шефом компании», начальник штаба - «шефом штаба», младший лейтенант - «хорунжим», старший лейтенант — «поручником».

Мне вдруг было велено букву «Ж», с которой начинался номер на наших, советских, машинах, срочно заменить на «Z»...

Вскоре все были переодеты в польскую форму. Начался перевод службы на польский устав. Советским офицерам, большинство из которых и возглавили польское формирование, было приказано сдать партбилеты лля хранения в ЦК компартии, комсомольские билеты запрятать в дальний карман. И лозунги я уже писал по шпаргалкам по-польски...

 

"Беглец" на войну.

 

Когда сформированная из поляков и русских часть в апреле 1944 года эшелоном отправлялась на фронт, я спрятался на одной из платформ, в танке.

Вытянул меня уже в пути писарь первой «компании» капрал Михал Малиновский. Первым делом на печке-«буржуйке», в штабном помещении бывшего телятника, он мне сварил пачку пшенного концентрата и молча смотрел, как я с жадностью эту кашу поглощал.

Командир части майор Геращенко тут же дал «добро» на мое зачисление в часть. Вначале образовалась некоторая заминка с моим обмундированием — для меня не находилось мундира. Но выручил капрал Кизюк, бывший кадровый служака еще старой польской армии. Он отдал мне свой хэбэ мундир, сам же надел имевшийся у него в запасе суконный. Рукава были длинны, и кто-то, закатывая их на мне, сказал: «Нашивки капральские спори, а то ты так у нас быстро генералом станешь!»

Потом мне было велено доложиться командиру роты, некогда старшему лейтенанту', но теперь уже «поручнику» Дадееву. Предварительно Кизюк продемонстрировал мне, как я должен козырять на польский манер и докладывать начальству.

Ротный вместе с «шефом компании» (старшиной) занимались какими-то бумажными делами. В памяти у меня осталось только имя старшины -Франек и то, что это был добрый человек. Старшина вручил мне записку к начпроду батальона для получения у него дополнительного пайка, причитавшегося «пану поручнику». Когда я возвратился, то «пан поручник» и «шеф компании» сидели за накрытой полотенцем табуреткой, на которой были бутылка водки, полбуханки хлеба и два стакана. Из доппайка они взяли только курево и банку рыбных консервов, а сахар и печенье отдали мне. Далее «шеф» наполнил оба стакана, а ротный со словами: «А тебе, Митя, водку пить пока еше рано!» — скомандовал мне: «Смирно!» И вместе со старшиной, стоя, единым ду'хом опорожнили стаканы: «За твою, Митя, предстоящую службу и чтобы ты вернулся живым...»

 

Как мы определились с национальностями.

 

Конечным нашим пунктом была станция Киверцы, что верстах в пятнадцати от Луцка. Там часть должна была дождаться пополнения людьми, вооружением и техникой, после чего принять участие в боевых действиях как отдельный армейский батальон по заданиям штаба 1-й Армии Войска Польского.

На тот период я был определен в автороту', где моим наставником был назначен штабной шофер по фамилии Швайцер, ездивший на миниатюрной американской машине «виллис». Много позднее, уже в мирное время, машины этого типа стали называть джипами.

Швайцер был типичный польский еврей рыжей масти. У него я должен был пройти «курс молодого бойца», в который входило получение начальных шоферских навыков и освоение азов польского языка.

Тем временем в штабе батальона проходила регистрация вновь прибывающих и выдача им солдатских книжек, подтверждающих принадлежность к нашей части. Разношерстная это была публика: наряду с кадровыми сержантами и старшинами, откомандированными в Войско Польское из Советской Армии, среди которых встречались люди разных национальностей, в том числе закавказских, находились солдаты и подофицеры старой польской армии. Попадались среди них и бывшие военнослужащие технических частей вермахта — поляки из Силезии.

У Швайцера и у меня также еще не было солдатских книжек, и мы с ним стали в общую очередь. Швайцер, стоявший впереди меня, сказал, чтобы я не вздумал записываться украинцем: «Скажись русским, и тебе же будет лучше — для поляков украинец ругательное слово». Сам Швайцер на вопрос о национальности коротко бросил: «Жид». Штабной писака, недоуменно подняв брови, переспросил: «Еврей, то есть?» «В польском языке нет слова «еврей», - невозмутимо ответил мой наставник.

Я же с легкой руки (вернее, языка) Швайцера с тех пор стал русским.

 

Наш гимн был "Рота".

 

Порядок службы в Войске Польском имел некоторые особенности, отличавшие его от армейских советских. День начинался и заканчивался, как и в Советской Армии, с построения и переклички. В строю находились рядовые и подофицеры. Перед строем — командир части, «шеф штаба» и замполит.

По утрам после переклички всем строем исполнялся своеобразный гимн под названием «Рота». Его пели по стойке «смирно», со снятыми фуражками — конфедератками, их на левой ладони удерживали за козырьки. Слова гимна сводились к клятве поляков сражаться с немцами до последней капли крови.

Потом следовала команда «Вольно», начальство уходило, а его место занимал усатый старший сержант, вероятно, еще служивший под началом Пилсудского и имевший конфронтацию с конниками Буденного.. Раздавалась его команда: «Кто не молится, выйти из строя!» В строю оставались одни католики.

Этот же ритуал повторялся перед отбоем, только вечерняя молитва отличалась от утренней. В утренней молитве пелось, что уже с рассветом «все живое хвалит Господа», а в вечерней поюшие просили Господа «милостиво принять все их дневные деяния».

Мелодии «Роты» и молитв были довольно минорного стиля, слова же их я запомнил на всю жизнь.

Каждый польский пехотный полк имел капеллана. Но был, как упоминалось выше, и замполит. Ни о каких комсомольских собраниях, и тем более партийных, не могло быть и речи. Имелся, разумеется, и особист - по-польски ои назывался «офицером информации».

Перед отправкой части на фронт я получил должность связного при батальонном штабе. Способствовало этому то, что Швайцер неплохо обучил меня управляться с его «виллисом». Я же, стараясь отблагодарить его за доброе отношение ко мне, буквально вылизывал машину. Мои старания не остались без внимания начальства. Было замечено и мое, на удивление быстрое, освоение польского языка. Числился я в первой «компании». В наряды ходил наравне со всеми.

 

Какими были "небоевые" потери.

 

Незадолго до взятия Люблина в батальоне сменилось начальство. Комбат Геращенко и его помощник по техчасти капитан Глотов по приговору военно-полевого суда были разжалованы и осуждены на десять лет каждый с заменой этого срока ввиду военного времени тремя месяцами штрафбата.

За что? Да за пустяк. Вторая «компания» во многом состояла из лиц полууголовного типа. Так вот, одного из них капитан Глотов избил, и, надо сказать, избил за дело. Тот же, в нарушение устава, через голову своего начальства, подал рапорт в штаб армии. Присланная комиссия конечно же смогла найти повод для передачи дела в трибунал, чтобы другим неповадно было.

Были присланы новый комбат — капитан Франек Юргенс и «шеф штаба» капитан Игорь Никаноров. Юргенс одинаково хорошо владел как русским, так и польским. Никаноров — москвич, воевал под Сталинградом, по-польски не говорил.

Такие моменты, как отправка боевых, заслуженных командиров в штрафбат, тем более за обуздание уголовника, до сих пор вспоминаются с болью. Это отнюдь не единичный случай. Были и похлеще...

 

Почему я убежал из госпиталя...

 

Серьезные боевые действия Войска Польского начались при выходе к реке Висле. 

На участке Вислы между городками Пулавы и Демблин польское командование решило попытаться самостоятельно с ходу форсировать Вислу. Но эта затея закончилась провалом с серьезными потерями. 

Насколько эти потери были велики, можно было судить по переполненным госпиталям. В один из них, что был неподалеку от Варшавы, меня с пустяковой царапиной привез начальник штаба. Сам же он отправился в штаб армии, а мне велел дожидаться его в госпитале. С самого начала я был поражен громадной кучей окровавленных бинтов, которые отстирывали и развешивали во дворе госпиталя медсестры. Кровати с ранеными стояли даже на лестничных клетках.

Особенно на меня подействовал вид двоих тяжелораненых - поляка и русского, лежавших рядом и громко бредивших в беспамятстве, каждый на своем языке. Один призывал облегчить его страдания Божью Матерь, другой матерился. Обоим было нестерпимо больно.

От сознания несоизмеримости тяжести их ран с моей царапиной я постеснялся дождаться врача и убежал из госпиталя...

 

На помощь восстанию в Варшаве.

 

Звание капрала мне было присвоено, видимо, благодаря умению обращаться с трофейным оружием, включая различного рода ручные гранаты и мины.

Эти навыки мною были приобретены за двухлетний период пребывания в оккупации. Во многом благодаря им мне удалось первым в части освоить немецкий фаустпатрон, а ряд образцов немецкого вооружения был неплохо знаком еще с мальчишеских времен.

Мне поручили проводить инструктаж по обращению с трофейными немецкими пулеметами и различными ручными гранатами. Эго было нужное дело. У нас уже имелось два случая гибели по причине неумения пользоваться ручными гранатами. У помощника комвзвода моей «компании» Томчака в руках разорвалась противотанковая РПГ-41. В Киеве у него остались жена и двое детей...

Другой парень вставил не тот запал в немецкую М-39, именовавшуюся «яйцом». - результат тот же...

В начале сентября 1944 года я был направлен в Прагу. Нет, речь идет не о столице Чехословакии - городе Праге, а одноименном предместье столицы Польши - Варшавы на правом берегу Вислы.

В Варшаве полным ходом шло восстание, и Прага подвергалась систематическим артиллерийским и минометным обстрелам. Я должен был направлять наши машины по наименее опасному маршруту проезда к передовой. Моя «работа» начиналась в 23 часа, а пребывал я в отряде полевой жандармерии. С их командиром об этом лично договорился мой комбат Юргенс. Прощаясь со мной, он сказал: «Постарайся, Митя, справиться, и, наверное, ты будешь самым молодым офицером в 1-й Армии Войска Польского».

Обычным заданием жандармерии был контроль за прифронтовой полосой, с тем чтобы не допускать несанкционированного перемещения ни туда, ни (в основном) оттуда. Своего рода «заградотряд». Жандармы за желтокрасные отличительные цвета нашивок и фуражек именовались «канарейками» и симпатиями со стороны фронтовиков отнюдь не пользовались...

Наш участок находился в окопах и блиндажах на правом берегу Вислы, напротив южной части района Варшавы Чернякув. Отоспавшись в блиндаже днем, я по ночам помогал наблюдателям высматривать ситуацию на противоположном берегу.

Но и наша сторона не оставалась без внимания противоположной - нужно было остерегаться, чтобы не выдать себя, иначе можно было в своем направлении получить пулеметную очередь или парочку мин.

С середины сентября 1944 года в Чернякуве жестокий бой вел высадившийся там десант польской пехоты. Переправу сил и средств их поддержки обеспечивала советская саперная часть понтонами и амфибиями. Амфибия забирала только четырех человек, в понтон же входило много народа. Немцы изо всех сил старались этому воспрепятствовать интенсивным минометным обстрелом реки и мест, где проводилась посадка на понтоны и выгрузка с них.

 

Нежданно-негаданно - и в пекло!

 

Моя служба в Праге закончилась быстро и самым неожиданным образом.

Как-то в предрассветной мгле с интересом смотрел за процессом загрузки очередного понтона пехотой и боеприпасами. Отчаливавший понтон немного притормозил, поджидая бегущего к нему солдата с яшиком патронов. В этот момент в десятке метров от него разорвалась мина. Солдат упал...

Я схватил яшик с патронами и подбежал с ним к понтону'. Вес яшика был на пределе моих сил. и под его тяжестью я перегнулся через борт. Кто-то схватил меня за штаны и втянул на понтон. Выскакивать было поздно. Я не особо переживал, рассчитывая отправиться назад, в свою часть, на этом понтоне обратным рейсом.

На удивление, на всем нашем пути под прикрытием дымовой завесы на реке не было ни одного разрыва, и примерно через десять минут понтон ткнулся в противоположный берег. Он мигом опустел, и тут же к нему бросилась толпа цивильно одетых людей, часть из которых была перебинтована грязными бинтами, некоторых несли на носилках. Кое-кто был при оружии.

Двое в пиджаках и немецких касках пытались эту толпу урезонить увещеваниями, что понтон только дня раненых и первыми должны быть погружены лежащие на носилках. На рукавах у них были бело-красные повязки с большими черными буквами «АК». Кое-какой порядок им удалось навести после того. как. выхватив пистолеты и раздавая зуботычины направо и налево, они успокоили наиболее ретивых паникеров...

 

«Сынок, береги патроны!»

 

До этого я только со слов батальонного замполита знал, что АК - Армия Крайова - это «заплеваный карлик реакции», как он говорил, по «указке лондонского польского эмиграционного правительства поднявший восстание в Варшаве с целью овладеть городом и не допустить туда советские войска»...

Понятно, бред. Эти люди подняли восстание, реально сражаясь с фашистами, приняли в абсолютном меньшинстве неравный бой и надеялись на помошь...

Но в тот момент мне было совершенно не до политических заморочек, особенно при виде лежавших вокруг трупов - как повстанцев, так и солдат из числа недавно здесь высадившихся.

Я понял, что в этой сутолоке для меня на понтоне, идущем обратно, места нет, и направился к высадившейся группе. Там уже оба «аковца», наверняка не из рядовых, о чем-то договаривались с офицером из понтона. Не успел я к ним подойти, как офицер мне крикнул: «Капрал, берите отделение и пробивайтесь на Загурную!»

Я оторопел, ведь был не из их команды, да и понятия не имел, где эта Загурная, к тому же был невооружен - мой пистолет не мог в данной обстановке считаться оружием. Но перечить не посмел.

Мои сомнения, очевидно, понял «аковец», с виду вдвое старше меня. Оглянувшись по сторонам, он остановил свой взор на лежавшем неподалеку убитом и, жестом подзывая меня, подбежал к трупу, снял с его пояса подсумки с запасным диском и двумя гранатами, поднял лежавший рядом автомат и протянул все это мне.

«Загурная там, недалеко. - «Аковец» протянутой рукой указал мне направлениение. — Только, сынок, береги патроны!»

 

«Хлопцы», да не наши!

 

Определенное мне отделение состояло из шести человек, вооруженных автоматами ППШ. По их физиономиям и бегающим глазам я предположил, что они отнюдь не относятся к числу поднаторевших в боях. Оставшиеся разделились на две группы и решили пробиваться к основным силам разными путями. 

Стрельба раздавалась со всех сторон, из чего следовало, что куда ни пойди — можно встретить и своих и нарваться на чужих. В указанном мне направлении, метрах в двухстах, я приметил несколько небольших строений, куда и решил добраться. Всю шестерку послал вперед, велев им двигаться гуськом, с интервалом. Пропустив их, взвел затвор автомата и последовал за ними.

Наши несчастья начались сразу же. На подходе к намеченной цели мне послышались голоса, прислушавшись, я различил украинскую речь. С криком «Хлопцы, наши!» бросился вперед и тут же заметил, что выходящие навстречу мне фигуры - в немецких мундирах.

Мгновенно я бросился на землю, за какую-то кучу хлама, и выпустил прямо перед собой неприцельную очередь. С гой стороны раздалось: «Ляхи! Бей!» Я был прижат к земле ответным автоматным огнем.

Но мои хлопиы оказались не такими беспомощными, как показалось мне на первый взгляд. Без заминки они открыли огонь и прикрыли мой отход.

Позднее я узнал, что здесь, на немецкой стороне, воевал украинский полк, которым командовал предатель Каминский - бывший советский офицер, и мы нарвались на отряд из этого полка...

 

Вернувшийся с того света.

 

Но наши мытарства еще только начинались. На пути к Загурной мы попали в дом, оборонявшийся взводом АК. Оми встретили нас радушно и даже подсказали, в каком направлении нам лучше пробираться к цели. Но продолжить свой путь мы смогли лишь под утро, так как немцы предприняли интенсивные попытки выбить нас из этого дома. Мы вели бой. Среди атакующих были замечены даже два огнеметчика.

В соседнем доме также изо всех сил отбивались. Нам было хорошо видно, что немцы пытались подобраться под стену дома в непростре-ливаемую зону и через проломы ворваться в дом. Но их с верхних этажей забрасывали ручными гранатами.

В обшем, на Загурную я так и не попал. Бои в Чернякуве окончились тяжелым поражением и повстанцев, и десанта Войска Польского...

Чудом я вернулся на правый берег. Тут же попал в руки особистов, поначалу обвинивших меня в дезертирстве. Оправданием было то, что я вернулся с оружием и при мне была солдатская книжка с номером воинской части, которая в Чернякув не переправлялась.

Обратив внимание, что в диске моего автомата осталось только несколько патронов, а запасной вообще пуст, особисты, как мне показалось, даже зауважали меня: «А ты, капрал, немножко повоевал!»

Когда я в собственной части предстал перед майором Юргенсом, тот посмотрел на меня, как на вернувшегося с того света.

Оказывается, разыскивая меня, он нашел командира отряда полевой жандармерии, и тот рассказал ему, что его подчиненные видели, как я отбывал на тот берег, а отбывших туда назад уже не ждали...

 

Ретроспектива.

 

 

 

 

...Находясь в Польше в составе делегации ветеранов Войска Польского, я встречался с участниками боев и посетил места, оставившие в моей памяти глубокий след. Оказалось, что Загурная была совсем недалеко от места нашей высадки...

Наружная стена местного костела была увешана памятными табличками с именами погибших здесь. Но напрасно среди них я пытался найти имена солдат 1-й Армии. На мой недоуменный вопрос костельный викарий ответил: «Вашим там, на берегу, положена памятная плита».

А мне бы хотелось здесь увидеть табличку в память о советском старшем лейтенанте Владимире Коненкове, погибшем в форме польского поручника...

 

 

 

Как мы спасали свой "Студебеккер"

 

За Варшавой последовали города Хохензалыг, Бромберг, затем Флатов. Четкой линии фронта не было - на, казалось бы, отвоеванной территории бродили различные немецкие группировки, пытающиеся прорваться из окружения.

Такая группировка вышла на одну из рот нашего батальона на западной окраине Флатова. Для помощи нашим были направлены два «студебеккера» с крупнокалиберными пулеметами ДШК и их обслугой в кузовах. «Шеф штаба» капитан Никаноров, чтобы разобраться в обстановке, велел мне подвезти его туда же на «виллисе».

Но помошь подошла, когда немцы уже развернулись для атаки. Пулеметы выгрузить не успели, расчет переднего «студебскера» попытался вести огонь на ходу, но в кузов попали две мины. Пулеметчики были убиты. Из кабины вывалился обливающийся кровью шофер, мотор продолжал работать на малых оборотах.

Обстановка приняла угрожающий характер, и нам пришлось срочно ретироваться. «Студебеккер» с пулеметом и убитыми пулеметчиками остался...

Потеря бойцов весьма огорчила нашего комбата. Также огорчила потеря машины с крупнокалиберным пулеметом, которая очень была нужна.

В тот момент разведчики, непрерывно наблюдавшие за оставленной позицией, доложили, что немцы к машине не подходят и небольшая их часть собирается обосноваться в домишке неподалеку от «студера».

Подкрасться к машине ночью, быстро завести мотор и удрать вызвались двое прошедших огонь и воду смельчаков. Для их прикрытия напросился я.

Я должен был, лежа в придорожной канаве, при первом же звуке автомобильного стартера автоматными очередями по домику заглушить звук мотора и не дать немцам выскочить из домика.

К месту' на тихом ходу нас доставил бронетранспортер. Это была канадская машина с крупнокалиберным пулеметом «браунинг». Она была оставлена за деревьями, на опушке небольшой рошицы, мы же втроем под покровом ночи вышли к цели.

Все получилось как по нотам, спасенный «студер» на полном ходу прогрохотав мимо меня, и мне бы в самую пору вдоль канавы добраться до опушки, но выскочившие из домика немцы затеяли беспорядочную стрельбу вслед удалившейся машине.

Моей ошибкой было то, что я дал в их сторону пару очередей и этим выдал свое положение. Я стал удирать вдоль канавы в направлении опушки, немцы пытались отрезать мне путь к отступлению, но темнота давала мне немапо шансов на успех.

Мое положение ухудшилось после того, как вверху на парашюте зависла осветительная ракета. Но тут же из своего укрытия с зажженными фарами на дорогу выкатил бронетранспортер, длинная очередь трассирующими пулями его «браунинга» прижата моих преследователей к земле. Воспользовавшись этим, я выполз из канавы и улегся вдоль дороги, вытянув вперед руки. Транспортер, продолжая стрелять, наехал на мою «дорожку», и я через нижний люк был втянут внутрь.

 

Эсесовские прибалты получили и по черепам и по костям...

 

После Флатова через Дейч Кроне мы вошли в Померанию. Поляки называли его «Вал Поморский».

Совершенно неожиданно польские войска здесь натолкнулись на мощный оборонительный рубеж, состоявший из многих железобетонных огневых точек. Нам противостояли части СС, состоявшие из прибалтов, что вызывало у нас особенное раздражение. В результате постоянных стычек с ними в званиях «ваффен СС» я стал разбираться гораздо лучше, чем в вермахтовских.

В это время я уже свободно владел польским языком и вполне сходил за поляка «по крови и кости».

Бывал я в брошенных поморских богатых виллах, где, по всей видимости, проживали высокие чины кригсмарине (немецкий Морфлот). С любопытством разглядывая висевшие на стенах фотографии, запечатлевшие сцены встречи возвратившихся подводников «волчьих стай», орудовавших в Атлантике, и другие изображения на военно-морскую тему. Мне это было интересно, так как с детства я мечтал стать военным моряком.

Немало там было брошено добра. Но что я мог взять? От силы - авторучку из письменного стола хозяина или кусок простыни на портянки. Но простенький широкопленочный фотоаппарат я там нашел. В столах иногда находит катушки фотопленки и теперь поглядываю на фото той поры...

Этот участок фронта вошел в историю Великой Отечественной войны как Померанский котел, где в районе города Шнайдемюль были окружены и разгромлены эсэсовские части. Командовал ими 28-летний группенфюрер.

На память об этих боях я сохранил их отличительный знак - череп и кости, который снял с фуражки убитого штурмфюрера.

 

«Это, Пане капрал, наш Янек...»

 

Большой кровью Войску Польскому достался приморский город Кольберг, прозванный немцами «Festung Kolberg», то есть крепостью Кольберг.

Моя часть получила наименование Кольбергская. За участие в боях за этот город я был награжден польской медалью «Заслуженный на поле боя». Это аналог нашей медати «За отвагу».

Перед глазами у меня до сих пор стоит картина, виденная мною на въезде в Кольберг.

Под правой гусеницей подбитого немецкого танка Т-4 лежал, запрокинув руки, солдат в немецком мундире. Рядом, на обочине, несколько польских солдат с мрачными лицами варили в солдатском котелке кашу. Я выдал остроту типа: «Свой своего чуть было не раздавил».

В ответ солдат, сидевший на корточках у котелка, произнес: «Это, пане капрал, наш Янек, он в лоб пальнул танку из фаустпатрона, но его успели убить из пулемета. Вот поедим и схороним его».

То, что покойный был в немецком мундире, было в порядке вещей - пообносилось войско порядком...

Мне стаю очень неудобно за мою бестактность.

 

В "Логове зверя" мне повезло...

 

После взятия Кольберга мы думали, что далее нам предстоят бои в дальнейшем направлении. Но все наше войско вдруг повернули на юг, на Берлин.

Не дойдя до восточной его части около двадцати километров, мы на таком же растоянии стали окружать город с юга на запад. Среди нас ходили слухи, что это делается для того, чтобы преградить путь к Берлину американцам...

В Берлин Войско Польское вошло с запада одной 1-й дивизией, в том числе и наш отдельный батальон. Конечной целью наступления были Бранденбургские ворота. С противоположной стороны, вдоль широкой улицы Унтер ден Линден, к этой же цели стремились войска 4-го Украинского фронта. Обнаружив перед собой солдат в незнакомой им форме, советские солдаты в их направлении дали несколько автоматных очередей, но, услышав с той стороны матюги, вовремя остановились.

Тут же последовала радушная, с горячими объятиями, встреча собратьев по оружию. Кто-то предложил составить протокол встречи.

Протокол был подписан несколькими офицерами невысоких званий - выше старшего лейтенанта там не было. Мне это запомнилось потому, что одним из подписантов с польской стороны был поручник по фамилии Потоцкий - это фамилия старинного польского княжеского рода...

Бои за «логово зверя» отличались чрезвычайным упорством и большими потерями с обеих сторон. Мне запомнились «пантеры», закопанные на перекрестках, надписи на стенах метровыми буквами «Berlin bleibt Deutsch!» (Берлин останется немецким) и снаряженные фаустпатроны, расставленные у стен вдоль улиц...

За участие в боях за Берлин я имею две награды - польскую и советскую. Но, лично мне повезло, хоть и приходилось «хлестаться» огнем. Более рискованными мне вспоминаются ситуации, в которые попадал в Варшаве, Шнайдемюле и Кольберге...

 

Польский батальон с вологодским акцентом.

 

Польские части были быстро выведены из Берлина. Когда наш батальон строем проходил мимо магистрата, раздалась команда по-русски: «Запевай!»

И тут получился небольшой конфуз. Запевала высоким голосом с явным вологодским акцентом на «о» затянул: «По рельсам железной дороги стремительно поезд идет, он юных бойцов за свободу на бой с капиталом везет!»

Строй подхватил: «Ты не плачь и не горюй, моя дорогая, бой пройдет, и я вернусь, обниму, родная!»

Эта песня явно была невпопад подразделению Войска Польского, да еше маршировавшему по центру Берлина. Советская регулировщица, оказавшаяся рядом, даже закатилась смехом.

Команда «Отставить», опять же по-русски, прекратила песню.

Как это получилось, Бог его знает, ведь в строю поляков было большинство.

Последним пунктом моей части за Берлином была деревня Герне, западнее городка Фризак. Вслед за нами в эту деревню вошла четвертая дивизия 1-й Армии Войска Польского. Если мне память не изменяет, то это добрая сотня километров за Берлином.

После войны мой батальон дислоцировался в Хожуве, это Силезия, угольный район, богатый высококачественным антрацитом. Там своеобразный польский язык, подучив который, в центральной Польше я мог «косить» под силезского поляка.

Спокойной жизни там мы не имели из-за деятельности подполья, противостоявшего законной власти. В результате кладбише в Хожуве пополнилось могилами солдат нашего батальона - и русских, и польских...

 

«Взгляд на май» через кривое зеркало.

 

...В апреле 2005 года я был приглашен в польское посольство в Москве для вручения мне медали «Рго Memoria». Мне сказали, что на этом приеме будет генерал Войцех Ярузельский.

Зная регламент, я сел так. чтобы успеть подойти к Войцеху Болеславовичу и выразить ему свое уважение до того, как его окружат именитые приглашенные.

Так и получилось. В кратком разговоре Ярузельский мне сказал, что после приема он намерен отправиться в Сибирь на могилу отца и что земля сибирская им любима.

К нему подходили наши высокие чины. Надо было видеть, как они сердечно обнимались с Ярузельским!

А в это же время в Польше находились люди, ратовавшие за судебное преследование своего бывшего президента, с оружием в руках защищавшего свое Отечество и тяжело раненного при этом...

На этом приеме мне был подарен лазерный диск с надписью "Spojrzenie na maj" («Взгляд на май»). К сожалению, «взгляд» совершенно необъективный, далекий от правды. Материал рассчитан на некомпетентных людей. Помимо всех прочих исторических ошибок, составители диска, явно не консультировавшиеся с историками, пеняют организаторам Войска Польского в СССР тем, что многие командиры были советскими.

Да, были, причем наиболее опытными фронтовиками, чтобы польская армия не несла лишних потерь. Добавлю еще и то, что, например, польский стрелковый полк дивизии имени Тадеуша Костюшко по огневой мощи превосходил советский гвардейский. И я горжусь, что воевал в рядах Войска Польского.

Хорошо написал в свое время Константин Симонов, и свое повествование хочется закончить его словами:

У монастыря Монте Кассино

Подошли ко мне два блудных сына,

Оглядев меня, спросили:

«Пан полковник, верно, из России?»

"Нет, - ответил я, - от Вислы,

где дымы над городом повисли

и где в бои идут поляки без нашивок

«Poland» на английском хаки..."

FaLang translation system by Faboba