БИОГРАФИЯ.


Ольгерд Ковальский родился в 1927 году в Коршове на Волыни. Вскоре вся семья переехала в Луцк. В декабре 1943, благодаря помощи действующего в конспирации старшего брата, Стефана, принял присягу в АК (добавив себе год) и был направлен в батальон "Луна", партизанского отряда, защищавшего поляков от УПА. В январе 1944 батальон вошел в состав вновь сформированной 27 Волынской Дивизии АК.

Вместе с 1 армией дошел до Берлина; позже был переброшен в район Любачева, где ЛВП воевало с УПА. После демобилизации осел во Вроцлаве. В 1947 году был арестован и приговорен к 5 годам за укрытие и помощь в пересечении границы "врагу народа" (знакомому еврею). Приговор отсидел полностью, сначала в Равиче, после в Стрелине, где работал на каменоломне. Освободился в 1952 году с "волчьим билетом" - не мог устроиться на работу или учебу. Только в 1955 году начал учебу во Вроцлавской политехнике и в 1960 году получил диплом инженера строительных конструкций. В 1997 году приговор был признан незаконным, а Ольгерд Ковальский реабилитирован. Запись воспоминаний начал в 1968 году, но описание форсирования Припяти стало было для него настолько болезненным, что отложил перо более чем на 30 лет. Вернулся к воспоминаниям незадолго до смерти.

Умер в 1998 году. 

 

 

ВСТУПЛЕНИЕ.

 

В 1968 году записал свои воспоминания о боях, в которых принимал участие как боец батальона "Луна". Это не был литературный порыв. Просто прочитал книги Штумберг-Рихтера "Жеготы", "Артилерист-пехотинец" и возмутил меня тот факт, что автор - командир 27 дивизии АК, очень поверхностно описал этот драматичный эпизод истории Польши, в котором, обратите внимание, принимал непосредственное участие. Написал ему, упрекая в замалчивании отрядов, боев и прочего. Очень быстро получил ответ, в котором "Жегота" оправдывался. Писал, что доктор Федоровский, автор "Лесных огней" "облегчил" издание его книги при условии, что она будет быстро завершена. Что не было достаточно времени на сбор документов и материалов. Написал все, что помнил, осознавая недостаточную проработку. К тому же, состояние здоровья не позволяло. Просил о передаче материалов и замечаний своему другу Туровскому, который продолжил написание истории 27 Дивизии АК.

Связался с Туровским. Провел несколько встреч, во время которых рассказал об интересующих его, известных мне фактах. Туровский уговорил меня записать воспоминания, которые помогли бы ему в написании истории 27 дивизии, а кроме того, могли бы послужить источником Мельхиору Ваньковичу, который планировал написать книгу, наподобие "Битвы под Монте-Касино".

Ранее описанные мною события не затронули боев с УПА. Начал с интенсивных боев с немцами, т.е. от акции в Холобах и дошел до периода подготовки перехода через линию фронта. На этом остановился, т.к. форсирование Припяти было для меня событием настолько трагическим, что был не в состоянии рассказать об этом. Сегодня, по прошествии более сорока пяти лет, пробую осветить эти события. С прискорбием сообщаю, что помню уже не все. В памяти остались лишь отдельные образы.

 

ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 1.

В ПАРТИЗАНЫ.

 

Родители мои построили перед войной небольшой дом в пригороде Луцка, где офицеры запаса, после создания жилищного товарищества, получили участки для строительства. Это было т.н. офицерское поселение, где мы и встретили 1943 год.

В истории Волыни, этот год был годом постоянных массовых расправ над поляками со стороны украинских националистов. Свидетели тех событий, которым удалось выжить, утверждали, что нападения на польские села начинали вооруженные организованные отряды. После занятия ими сел, местное украинское население вооруженное вилами, топорами и ножами завершала кровавую расправу над поляками. Нападения совершались не только на села. Расправы происходили так же в пригородах и в самих городах. Немцы обычно не защищали атакуемых поляков, часто оставляли маленькие города, перебираясь в крупные гарнизоны. Некоторые польские села, требуя от оккупационных властей защиты, получили предложение обороны собственными силами при помощи полученного от немцев оружия. Не все, однако, хотели этим воспользоваться, считая, что не стоит дразнить и провоцировать украинцев, что невооруженная деревня имеет больше шансов уцелеть. Вскоре оказалось, что это было ошибочное мнение. В первую очередь ликвидированы были невооруженные деревни. Зато те, которые приняли от немцев оружие, могли не обращаться к ним, при необходимости – обходились своими силами. Таким образом, появилось несколько легальных пунктов самообороны, активно координируемых Командованием Округа АК.

Как упоминал выше, жили мы в офицерском поселении. Прежних обитателей осталось немного. Большинство домов заняли немецкие чиновники и офицеры. Складывалось впечатление, что головорезы не отваживались напасть на нас. Тем не менее, имеющееся оружие было спрятано так, что в случае необходимости можно было быстро его достать.

Мне недавно исполнилось 16 лет. Дом, школа и харцерство воспитали во мне дух патриотизма. Оккупационный “новый порядок”, неуважение к людям, гайдамаческие бесчинства, все это будило во мне сильную ненависть. Мечтал сражаться за Польшу. Понимал, что в данной ситуации я должен присоединиться к группе местной самообороны. Но как это было сделать? Как получить согласие родителей? Догадывался, что брат Стефан, который был старше меня на три с половиной года, – подпольщик. В беседах пару раз я пытался коснуться этой темы, но он уходил от разговора.

В воскресение 19 декабря Стефан приехал с костела на санях, в компании трех молодых мужчин. Самого низкого роста из них, - Збышек (псевдоним "Жбик"), - был школьным другом Стефана еще с Кременца. Родители "Жбика", потому что были военными поселенцами, были вывезены вглубь СССР, а ему как-то удалось избежать ссылки. Когда началась резня поляков - вступил в немецкую полицию. С полученным оружием дезертировал и теперь жил на партизанской базе в Панской Долине. От нас, а в частности от Стефана, ему было нечего скрывать. Он был подпольщиком. Обычно занимался какими-нибудь делами в Луцке. Оставили на пару часов у нас лошадей. Волнующей была новость, что в Панской Долине временно находится сильный польский партизанский отряд, который вскоре отправится под Ковель для концентрации. В общем, это была единственная возможность присоединиться к отряду, и, к сожалению, для Стефана, он не мог ей воспользоваться, т.к. состояние его здоровья было плохим (недавно его сбила машина).

«Я поеду», - сказал я решительно. «У меня есть оружие», - добавил я. Это произвело эффект. Партизаны, после короткого совещания, согласились с моим решением.

Родители были так шокированы, что не могли поверить. Я сам был удивлен, но слово было дано…

Желая сократить болезненное и трудное расставание, я начал быстро собирать вещи. Родителям, которые были горячими патриотами, наверное, было тяжело отпускать из дома «сопляка». Но, знали меня, понимали, что разговор со мной ничего не даст. Смотрели с мольбою на Стефана, однако, тот не пробовал отговорить меня.
Вскоре вернулись партизаны. Попили быстро чего-то горячего и, усевшись в санях, нетерпеливо ждали меня.
Боже! Как трудно расставаться! Как тяжело поднять лицо, чтобы заглянуть в заплаканные глаза, а горло зажато, что не можешь сказать прощальные слова. Поцеловал всех и занял свое место. Не оборачиваясь, выехали за ворота.

Обходными улицами и дорогами скрытно выехали на дубенское шоссе. Пошел слабый снег. В это время дорога была пустой. Перед Подгайцами состоялось короткое совещание. Нужно было достать спрятанное оружие и приготовиться на случай препятствий со стороны жителей села.

Знал, что у друзей есть немецкие разрешения на ношение оружия. У меня не было, а кроме того у меня был украденный у немецкого железнодорожника пистолет. Что делать, если нас остановят немцы? Страшно было подумать…

«Думаю, сначала проверят друзей, а я буду изображать, что ищу свое, может, получится», отвечал я себе на свой же вопрос. Переживал!

Навстречу двигался грузик с жандармерией. Мы сидели неподвижно. С обеих сторон были заснеженные поля. Далеко не убежишь. Машина, объезжая нас, притормозила. Незаметно смотрел в ту сторону. Грузовик остановился, не доехав ста метров. Стояли, видимо, совещаясь. Не скрывали своих сомнений, потому, что увидели у нас оружие. Мы покойно сидели дальше. Через минуту немцы продолжили прерванное движение. Никто ничего не сказал, но все были довольные, т.к. обошлось то, что могло очень плохо закончится.

 

ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 2.

ПАНСКАЯ ДОЛИНА.

 

Свернули направо. У друзей спадает напряжение. Начинают петь. Видя мою удивленную мину, смеясь, утверждают, что тут уже Польша. Доезжаем до Панской Долины. Уже темно. Останавливаемся у здания руководства. "Жбик" поспешил отрапортовать о своем возвращении. Через какое-то время вышел довольный, сказал мне, как я должен вести себя в разговоре с комендантом. Проводил меня до избы, где в окружении нескольких военных сидел командир, узнать которого было не трудно, т.к. уже сказали, что он – поручик. Вполне нормально отрапортовал как пришедший доброволец с просьбой о принятии в отряд. Поручик «Ольгерд» создавал впечатление сурового человека. Его коллеги, подхорунжие, задали мне в доброжелательном тоне пару вопросов.
«Сколько тебе лет?» Я добавил себе год, но это не вызвало подозрений. Настолько и выглядел.
«Какой выбираешь псевдоним?» Я задумался. Кто-то, подумав, что я не понимаю, о чем идет речь, попытался мне помочь:
«Это кличка, например: Черный, Белый, Конь, Корова…»
Чтобы было быстрее - выбрал первый из названных. Стал «Черным».
А теперь присяга. Произнес с воодушевлением текст присяги. Был счастлив.
Оружейник осмотрел мое оружие. По винтовке у него были сомнения. Ему не понравился подаватель. Получил другую, советскую. Осматривая пистолет, он цокал с восхищением, очень понравилась моя «большая семерка» - "ческа зброевка”.
На квартире, к моему удивлению, встретил много друзей и знакомых из Луцка. Первым, кого встретил - был Рышек Сыкула “Леопард”. Ходил в ту же самую общеобразовательную школу, что и я, был в “Орлятах”, носил, вызывая всеобщую зависть - настоящую военную шинель. Остальные – Сташек Нажимский "Лис", Збигнев Янчевский "Збых", "Жбичек", Вацек Давидович.
Теперь командир моего отделения капрал «Жбик» не замедлил представить меня братьям Перкиным «Муру» и «Нюшце», друзьям Стефана с Кременца. Оба были в том же отделении, что и я.
Старший из братьев, «Мур», здоровый бородатый детина, в меховой папахе, с наганом, выглядел по боевому, но слишком напоминал украинского сотника.
Выяснилось, что сходство было не случайным. Папаха и наган были забраны у убитого командира небольшого отряда бандеровцев. Это было пару дней назад. Наш патруль под командованием подхорунжего «Габриэля» (Кароль Бернат) ища место переправы через Стыр, вышел ночью заснеженные луга у реки. Видимость была хорошей, и издалека увидели приближающуюся группу вооруженных мужчин. Было известно, что на этой территории находится только наш патруль, поэтому приближающаяся группа могла быть только вражеской. Наши правильно решили, что упашники не могли рассчитывать встретить в этом районе поляков и пошли на хитрость. Шли спокойно, разговаривая между собой громко по-украински. Когда обе группы находились на расстоянии около двадцати метров, украинцы остановились, наши сделали еще пару шагов, но были остановлены властным голосом:
«Стийте! Хто вы! СБ?» (служба безопасности)
«СБ», - ответили наши хором.
«Кличка?» (пароль), спрашивает дальше он. Не понимая ответа, приблизился на половину расстояния разделяющего обе группы.
«Не по уставу себя ведете, в данном случае должен кто-то от вас выйти на встречу и закончить опознание», сказал, естественно, по-украински.
«Ну, служака!», иронизирует кто-то из наших. «Иди к нам, сам узнаешь ребят. Что, боишься?»

Командир патруля поддался на провокацию и подошел к нашей группе. Началась с командиром патруля “Чорным” дружеская беседа. Наши объяснили ему, что пароля не знают, т.к. идут из отдаленной деревни, а там действует другой пароль.

К разговору присоединился подхорунжий “Габриэль”. После первых его слов украинец вздрогнул, побледнел и попятился назад. Придержали его. Позже выяснили, что он по голосу узнал “Габриэля”, вместе закончили унтерофицерскую школу, наверное, во Львове. Закончилась наша игра. Кто-то приказывает “Чорному” позвать остальных участников патруля.

“Хлопцы, пишли» (ребята, пошли)", - Говорит он изменившимся голосом.

«Ты как зовешь, сука?», - Шепчет ему кто-то на ухо, - «Зови по очереди».
«Сирый, иды сюды» (Серый, иди сюда)", - выполняет приказ. Названный приблизился, приглядываясь:
«А мы говорили тебе, что нечего нас боятся, а ты беспокоился». Быстро обезоружили остальных. За исключением командира - всех расстреляли у берега реки. «Чорного» отвели в Панскую Долину.
«Кароль, все, что знаю – расскажу, только не пытайте меня…», - просил уже по-польски «Габриэля».
«Это могу пообещать тебе с чистой совестью, так как мы, в отличие от вас, никого не пытаем, даже таких головорезов, как ты». «Чорного» после допроса расстреляли, а его револьвер и папаху носил теперь «Мур».

Поздней ночью, сидя на печи, слушал разговоры. Сидящий рядом со мною «Жбичек» устроил "карательную акцию" в своей рубахе, ища и давя ногтями вшей. Видя мое расстроенное лицо, подбодрил меня, что это неизбежно, что завтра уже и у меня появятся, так как любят свежую кровь и чистое белье.

«Знаешь», - доверительно сказал мне, подшучивая сам над собой, - "когда я первую вшу увидел, то соломкой ее сбрасывал. Судя по всему, ты себя так же вести будешь". 

Если не считать этого проявления антисанитарии, все было мне очень интересно и увлекательно.

Быстро узнал историю нашего отряда. Он был создан в первой половине 1943 года, как мобильный отряд, предназначенный для защиты польского населения. Организован он был на базе отряда самообороны из Антоновки. Изначально насчитывал около 25 молодых ребят, членов подполья с ближайших деревень и Луцка. Командиром ядра этого разрастающегося отряда, под кодовым названием «Луна» (так назывался и инспекторат) стал, называемый «диверсантом», пор. Ян Рерутко, псевдоним "Джазга", то есть "Заноза". Отряд в августе 1943 г. по приказу инспектора усилил обороняющихся в Пребраже и сыграл значительную роль в отражении массовых атак УПА на это небольшое польское поселение. В районе Пжебража были сконцентрированы также отряды советских партизан, с которыми до определенного времени было налажено сотрудничество. Сегодня известно, что осенью 1943 г. ЦК Компартий Украины и Белоруссии приняли решение о подчинении себе всех партизанских отрядов находящихся на этих территориях. Советские отряды партизан, не гнушаясь любыми средствами, начали реализовывать этот приказ.

Первым угрожающим признаком наступающих разногласий между отрядами, стала проводимая по инициативе красных, совместная акция, целью которой было присоединение к ним находящегося рядом немецкого гарнизона, состоящего с завербованных в лагерях военнопленных азербайджанцев. «Луне» была отведена вспомогательная роль – окружение. Следуя плану, бойцы заняли выгодную позицию в расположенном на возвышенности кладбище. На всякий случай выбили в окружающем каменном заборе бойницы и вырыли окопы. Советы договорились с азербайджанцами, которым было обещано прощение за сотрудничество с немцами. Вдруг из деревни высыпала цепь азербайджанцев, и решительно приближалась к нам. Понимая, что произошло какое-то недопонимание, не спешили с открытием огня, но на всякий случай заняли боевые позиции. Пробовали остановить атаку, приветственно помахав, но когда это не помогло и атакующие приблизились на расстояние выстрела - окрыли прицельный огонь. Попадали раненые и убитые. Цепь залегла, а прибывшие красные извинились за ошибку.

Вскоре командир советского отряда полковник Прокопюк пригласил поручика «Занозу» на празднование 26-й годовщины Октябрьской революции. Поручик «Заноза» принял приглашение. Во время приема, политрук отряда Прокопюка предложил поручику "Занозе" подчиняться советским партизанам. Поручик «Заноза» отказался, и, на обратном пути, исчез, вместе с сопровождавшими его бойцами.

В отряде начался бардак. Около половины бойцов покинула отряд. Направленный туда командованием округи поручик «Ольгерд» после окончания следствия по делу смерти пор. «Занозы», перевел поредевший отряд на базу в Панской Долине. Тут началась реорганизация. Отряд был усилен гораздо более опытными бойцами самообороны. Это вызвало разногласия между руководством самообороны и отряда. Угроза со стороны УПА не изчезла, и самооборона не хотела соглашаться с уходом бойцов.

Самооборона в Панской долине для украинских националистов была солью в глазах. Пробовали уничтожить ее. Доносили немцам, что деревня сотрудничает с советскими партизанами, скрывает евреев. Последнее было правдой. Тут проживало несколько еврейских семей. Они работали в пекарне. Ранее успешно переживали визиты немцев.

Было 20 декабря 1943 года. Занимались приготовлениями к переходу. Кто-то мне советует, чтобы я посмотрел, как живут евреи на базе. Все работают в пекарне. Понимаю, что это нормально и ничего в этом сенсационного нет. Лениво продолжаю разговор. Кто-то вспоминает, как во время перехода из Пшебража разнесли какой-то наблюдательный пункт УПА. Вдруг слышим какой-то шум во дворе. Выходим заинтересованные. Капрал «Борис» (Ежи Козловский) объясняет на повышенных тонах, что по пути с Млынова удалось ему объездной дорогой опередить колонну немцев, что вскоре, немцы появятся здесь. Объясняет это кому-то из руководства. Не желая втягивать деревню в конфликт с немцами, уходим, двигаясь через заснеженное поле в лес. Немцы, видя нас, стреляют из нескольких орудий. От свиста снаряда все падают, а он разрывается где-то далеко. У меня нет желания поддаваться стадному инстинкту и падать послушно после каждого выстрела. «Стена» призывает меня к порядку:

«Падай, когда слышишь свист, потому что они пристреливаются, и каждый снаряд падает все ближе», - объясняет мне словно учитель.

Постепенно признаю, что он прав. При каждом пролетающем снаряде послушно падаю в снег. Добираемся до леса. Немцы из своих пушек убили одного парня, «Чайку», которого не удалось нам забрать. Конный разведчик «Молния» еле вырвался из немецкого кольца. В конце концов, немцы поехали куда-то дальше. Мы возвращаемся на место своего постоя. «Борис» не может смириться с тем, что весь отряд попал под обстрел, орет на всю катушку.

 

ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 3

МАРШ НА СОЕДИНЕНИЕ.

 

Собираемся переправляться через Стыр. Форсирование Стыра полностью и точно описал в своей книге «Кровавая луна» Роман Кухарский “Вжос” (Люпин), всего пару раз процитирую его книгу касательно этого эпизода:
“Продвигались без препятствий и даже без проводников. Спереди шел “Зоська”, это его родные места. Должен знать, по крайней мере, первый этап маршрута. Может его спросить? Уже не нужно. Через час марша все становится ясно. Сворачиваем влево, к Стыру. Подходим к нему в Подлищах. Проходим разграбленный хутор, спускаемся к реке рядом с одиноким домом. Без шума съезжают две караванные повозки. Людей много. В трех направлениях выходят посты с ручными пулеметами на позиции прикрытия, остальные укладываются под забором, деревьями или над самым берегом реки.

Кто-то из наших, хорошо владеющий украинским языком, стучит в окно дома. Через несколько минут вышел одетый в сермягу крестьянин. Я недалеко, слышу отчетливо приветствие, а потом диалог, в котором голос хозяина и рассказчика, который просит об организации быстрой переправы для отряда «наших стрильцив». Крестьянин объясняет, что у него только одна небольшая лодка, а у его соседа и вообще во всей округе «вси човна нимци забралы».

- Ого! – думаю себе, что не «нимцы забралы», сами отдали головорезам, чтобы легче было передвигаться по обеим сторонам реки.

Хорошо, что хотя бы одна лодка, т.к. другого выхода нет. На изготовление плотов нет времени и материала, снятые с петель ворота слишком легкие и даже сложенные в кучу ни на что не годились. Шума было бы много, трудно управлять, так как Стыр, хоть на первый взгляд в этом месте спокойный, течение имел довольно сильное.

Единственная лодка была спрятана в сарае. Сейчас кто-то вытягивал ее при помощи лошади. Глядя на лодку хотелось присвистнуть, прикидывая количество людей и снаряжения для переправы. Деля это все на четыре, т.к. именно столько народу помещается в лодку, и умножая на время, нужное на погрузку, разгрузку и переправу через реку - туда и назад, при помощи одного весла. В лучшем случае, это займет несколько часов. Радует только настрой сидящего на веслах гребца, который, сняв сермягу, быстро принимается грести. Его усердие нам на руку. Если бы украинцы по соседству поняли, кто на самом деле переправляется через реку, могли бы подать сигнал тревоги ближайшим атаманам и в течении двух часов подтянуть сюда несколько сот вооруженных «стрильцив» по обе стороны реки. Лучше было об этом не думать…

Хорошо, что переправа идет удачно. В первую очередь поплыли расчеты двух пулеметов, чтобы занять позиции прикрытия на том берегу Стыра.

Перевозчик старается, как может, убежденный, что перевозит «своих людей», хотя они подозрительно молчат. Но приказ понятен - «говорить только в исключительных случаях и исключительно по-украински, а кто его плохо знает, пускай изображает немого».

Перевозчик не может сориентироваться, сколько людей остается ему переправить, т.к. на берегу остаются всегда только четыре человека. Остальные терпеливо ждут в укрытии поблизости.

Через час появляется другая лодка с чехом в качестве гребца. Оказывается, что «Зоська» шнырял по домам пока не нашел вторую лодку и побольше, чем та, которая уже курсировала по Стыру.

Теперь переправа пошла немного быстрее. Может, успеем до рассвета, тем более что наши повозки, с накрытым сеном провиантом, поехали через Луцк и должны с ними встретиться уже на западном берегу реки.

Проезд через город был риском, но другого выхода не было, люди, которым поручено это задание («Ярема», «Орлик» и другие), были не новичками.

Время уходило немилосердно, а курить и разговаривать было нельзя. Наконец подъезжают отдельные повозки колонны, и начинается погрузка амуниции и мелкого снаряжения. Распряженные кони расходятся лениво по округе, на что с погрустневшими глазами смотрит перевозчик, но только на мгновение. С удовольствием подумал, что на рассвете сможет их забрать себе и телеги затянуть к себе на двор, как причитающуюся зарплату за многочасовую, тяжелую работу для «своей» армии воюющей с «ляхами» за «самостийну Украину».

Крестьянин, естественно, теперь особенно старается, при перевозке груза нагружая лодку до максимума. Рискуя затопить груз, когда лодка так заполнена, что ее борта, в средней ее части, еле возвышаются над водой. Небольшой крен и вся поклажа пошла бы на дно.

Перевозчик, однако, знает свое дело, и наконец, мы можем выдохнуть, когда груз уже на другом берегу. Помимо отделения прикрытия, не переправились только кавалеристы, которым трудно расстаться породистыми лошадьми, они ищут возможность переправы лошадей вплавь. Так ничего и не придумали. Расстроенные, а Влад «Молния» больше всех, из-за своего черного жеребца, подходит к лошадям, снимает дешевые, но удобные седла и несет их на берег.

Сидим уже в лодке с «Волком». При посадке Метек качнулся и чуть не упал в воду. Выругался при этом естественно на родном языке. Перевозчик остолбенел и замер, как человек, который нечаянно дотронулся до электрического провода под большим напряжением. Перестал грести, а течение начало сносить нас вниз по реке. Тогда гаркнул:

- Греби, старый, греби, так до Луцка доплывем. Дальнейшее сокрытие того, кем мы действительно являемся, было бессмысленным. Метек перед выходом из лодки, взял за локоть дрожащего перевозчика:

- Сейчас уже знаешь, кого перевозил, но попробуй только слово сказать, и твой труп поплывет в Черное море. Через неделю будем возвращаться и тогда проверим, не проговорился ли. Понятно?

- Так, паночку – отвечает крестьянин и возвращается на другой берег, чтобы перевезти еще несколько четверок. Его движения стали медленными и потяжелевшими, он как бы постарел, и тоскливо погреб в сторону хаты. Думает, что оставшееся четверка его или утопит, или заберет с собой, но хоть так, хоть так - в дом не вернуться и лошадей не прибрать.

Ничего ему, однако, не грозило, только последний из выходящих ударил прикладом в дно лодки так сильно, что треснула доска и вода с бульканьем начала заполнять лодку. Перевозчик быстро поплыл, желая добраться до противоположного берега. По дороге оборачивался пару раз, чтобы убедиться, что никто не имеет намерения в него стрелять».
Ожидая своей очереди на переправу, я чувствовал себя хреново. Забыл, что целый день ничего не ел и что это и может быть причиной моего плохого самочувствия. Вижу, санитарка "Галина" сидит при своих пилюльках, пожаловался ей на боль в животе.

«Ну, дорогой мой, могу предложить тебе глоток горилки», сказала она сочувственно, подавая флягу. Потянул большой глоток самогона, хотел сделать еще, т.к. он понравился мне очень, но «Галина» решительно забрала у меня флягу.
«Это лекарство», - сказала важно.

Хотелось еще этого согревающего лекарства. Прокрался к ее «логову» и еще два раза украдкой здорово тяпнул, и в итоге, осушил флягу. Самочувствие стало отличным. После переправы шли ускоренным маршем. Раздражало меня, что скользили ноги. Винил в этом подошвы. Конечно, они были скользкими, т.к. пропитаны маслом, но это была не единственная причина оскальзываний.

Спешили, так как уже почти рассвело, а находились очень близко к Луцку. Дошли до деревни Боратынь, населенной чехами и украинцами. Здесь, прикинувшись украинским отрядом, реквизировали лошадей и сани. Изображая украинцев, не могли обойти чехов. Зашел вместе с друзьями в один дом. Разбуженные пораженные хозяева пытались уговорить нас оставить лошадей.

«Панове», - говорили, - «придет весна, нужно пахать и сеять, заберете у нас лошадей, что делать тогда будем?»

Поднял с земли одно из валяющихся яблок, кусаю его, изображая равнодушие. Трудно было его проглотить. Кто-то из жителей добежал до гонга и отчаянно начал в него бить, кричать по-чешски «алярм, алярм». Один из бойцов поймал его и не жалея сил наказал за шум.

Затем расселись по саням и двинулись в дальнейшую дорогу. Скоро нас было, как пишут известные историки, около 170 человек, а на одних санях могло поместиться 10 бойцов, поэтому, не считая лошадей для разведчиков, должны были забрать около 34. Некоторые утверждают, что по прибытию в Купичов, реквизированные у чехов лошади были возвращены, но я в это не очень верю.

Тесно, однако, тепло. Едем комфортно, компенсируя затраченное время. Проезжая через одно из украинских сел (наверное, Мстышин) встречаем сани с двумя вооруженными хлопцами. Одному из них около 16 лет, связной, другой 14-ти летний, утверждает, что он только возница, но вооружен. Развозят по приказу масло для отпускников УПА. Везут с чешской маслобойни в Княхинику. Останавливаемся в этой деревне. Украинские ребята показывают дома, в которые должны отвезти масло. Несколько партизан быстро подходят к одному из указанных домов. Подхожу и я. Энергично стучат в двери.

«Хто там?” (кто там?)
«Прывезлы масло” (привезли масло). Через открытые двери врываются наши ребята. Кто-то кричит:
"Свитла!" (Свет!)

Вместе с другими вхожу в дом. Тепло и душно. Какая-то женщина дрожащей рукой зажигает лампу. Небольшая изба. Двойная кровать занимает почти всю комнату. В избе два взрослых парня, здоровые быки, наверное, отпускники, которым предназначалось масло.

«Давай оружие!», - Кричит им «Леопард».
«Не маемо, Биг мэ шчо ни (Нет, Богом клянусь, что нет)», - возражают. Кто-то из наших обращает мое внимание:

«Не стой как х… на свадьбе, возьми их на мушку…”
Быстро поднял винтовку. Напротив меня молится старушка. “Леопард” сначала пугает старшего “молодца” примкнутым к винтовке штыком, а позже уколол его. Тот кричит, хватается отчаянно за винтовку, «Леопард» снова колет. На его полотняной рубахе видно темное пятно. Это, наверное, кровь, - думаю. Второй отпускник в отчаянном прыжке выбивает небольшое окно. Сташек (Ш.С.) подбегает к окну и, упирая в раму свой десятизарядный автомат, делает два выстрела. Выхожу из дома, мне нехорошо. Сижу и хватаю воздух. Кто-то зовет меня на сани. Едем дальше. Похоже, в одной из хат разведчики наткнулись на санитарок. Всыпали им по паре нагаек.

Уже светло. На просеке ожидаем связного из Антоновки. Сижу на пне рядом с командиром первого взвода подхорунжим «Наленча». Рядом под охраной сидит четырнадцатилетний парень, вспоминаю, что он правил. Второго нет, наверное – расстреляли. Думаю, это сделал «Леопард». «Наленч» зовет парня к себе.

«Возвращайся домой и скажи своим, что Войско Польское с детьми не воюет…»
«Наконец хоть что-то человеческое в этой кошмарной истории», - подумал я.

Двинулись дальше и наткнулись на немцев, которые сторожили пленных при вырубке и погрузке древесины. Началась стрельба, один из жандармов упал. Сняли с него большой обшитый сукном тулуп, которым пользовался позже наш врач. Один из пойманных заключенных, в мундире полицейского Hilfspolizei не убегал от нас, приняв за украинцев. Сказал, что был арестован за принадлежность к УПА, и сейчас счастлив, что встретил, наконец, своих. Если не врал, то был счастлив до конца жизни, которую неожиданно прервала пуля Ш. С.

Ночью добрались до какой-то деревни и заняли просторное брошенное здание лесничества. Лошадей поставили в тихом месте, накрыв попонами. В промерзшем здании затопили печь и закрыли окна. Дрожащее пламя печи частично освещало избу. Из сарая принесли холодной, но духовитой соломы. Ожидая, пока помещение немного нагреется, параллельно кипятили воду, жарили хлебные корки “на кофе”. Глотнул немного этого напитка и пошел вместе со “Стеной” в караул.

Дорога у лесничества по обеим сторонам обсажена добротными елями. Ветки свисали до самой земли. Стоим, спрятавшись в этой живой изгороди. Несмотря на ночь – было светло, хотя тучи время от времени закрывали месяц. Ветер зловеще шумит в ветвях. Тут в лесничестве ждем повозки, поехавшие через Луцк. Кроме запаса продуктов в повозках спрятан станковый пулемет и патроны.

«Стена» беспокойно крутится и наконец, тихо спрашивает меня, постою ли я пару минут один, так как у него есть какое-то важное дело. Согласился, скрывая нежелание стоять одному на посту. Сонливость улетучилась. Мне показалось, что «Стена» отсутствовал слишком долго. Слышу, будто бы стальные обруча стучат об лед. Превратился полностью в слух. Наверное, померещилось. Через минуту звон стал слышен ближе, и появилась повозка. Как можно тише снял с предохранителя винтовку. Тучи закрывали месяц, и через минуту увидел перед собой два силуэта. Должен был приехать на этих санях командир роты «Орлик» и начальник колонны сержант «Ярема».

«Стоять», - даю команду по-польски, чтобы не напугать наших.
«Пррр», - мужской голос останавливает лошадь.
«Господи!», - слышу женский голос.
«Слезть с саней!»

Крестьянин слез с саней, сейчас не знаю, или поскользнулся на раздолбанной дороге, или попытался убежать. Как бы там ни было, сделал какое-то быстрое, возбуждающее подозрение, движение. Выстрелил от бедра. Крестьянин заныл. Женщина начала говорить о своих детях, к которым возвращаются от врача. Прибежали, поднятые по тревоге выстрелом, бойцы. Появился и «Стена». Доложил все по правде. Вопросов не последовало. Дальше в карауле не стоял, кто-то меня сменил.

Уснул перед самым утром. Когда разбудили меня, все были уже в санях. Искал, где бы усесться, но не хватило смелости впихнуться силой. Мне казалось, что однополчане смотрят на меня, как-то странно. Осмотрел по очереди все сани. Никто не шелохнулся, чтобы уступить мне место. Сзади, после последних саней, была привязана пара лошадей. Не трудно было догадаться, чьи это кони. Кто-то, злобно-услужливый, усадил меня на лошадь. Конь грел, но трудно было долго на нем сидеть. Его позвоночник, как пила врезался в мое тело.

Лошади отдохнули. Темп марша - быстрый. Признаюсь сам себе, что спрыгнуть с лошади и догнать сани не смогу. Стал бы посмешищем, попробуй я это сделать. Надо терпеть и ждать до остановки. Время от времени пересаживался на ходу на параллельно идущую лошадь. Казалось, что на другом коне будет менее больно. Не помогала и «дамская посадка». Был уже на пределе сил, когда остановились на короткую остановку. Разведчики куда-то поехали. Братва слезла с саней выпрямить ноги. Воспользовался этим случаем и занял место в санях нашего отделения. Стояли достаточно долго. Жителей ближайшего дома, видимо, обеспокоило наше присутствие и, одна из женщин вышла узнать, что нам надо. Кто-то из наших успокоил ее и сказал - не выходить больше из дома.

На пару часов задерживаемся в каком-то одиноком, стоящем на отшибе, доме. Дом пустой, без мебели, на стене висит образ Божьей Матери. Похоже на то, что жили здесь католики, или поляки. Единственный житель бодрый старик. Думаем, что он поляк, но разговариваем с ним по-украински. Так будет лучше. Понимаем, сколько нервов стоит старику разговор с головорезами.

После короткого отдыха двигаемся дальше, плотно усаживаемся в сани. Чувствую чудовищную усталость, а точнее - боль во всем теле после неудобной езды верхом. Впадаю в дремоту. Перед рассветом шокирует нас новость, переданная в спешке проезжающим разведчиком. Через минуту догонят нас сани с бандеровцами. Догоняла наш отряд какая-то украинская «власть». Разведчики задержат их немного, чтобы у нас было время подготовиться к встрече «делегации».

Через минуту обогнали нас запряженные добротными лошадьми, разукрашенные сани. Сидели в них, считая рослого, одетого в короткий вышитый тулуп, четверо вооруженных мужчин. Общее внимание притягивал одетый в польскую офицерскую шинель, бородатый, тоже высокий мужчина. Ощущение было, что среди прибывших – этот самый главный. Так оно и было.

Поручик «Ольгерд» вышел в сопровождении пары бойцов навстречу гостям. С гонором подъехали сани. Бандеровцы, кроме возницы, слезли с саней. Сидевшие в наших санях и следующих, без спешки обошли украинцев сзади. Бородач с помощником подошел к «Ольгерду» поздоровался с ним обязательным в УПА «Слава Украини!» и протянул в приветствии руку, ожидая протянутой ладони. Как гром с ясного неба прозвучали польские слова: «Взять их».

Бандеровцев моментально обезоружили. Не обошлось без пары ударов прикладами. Связанные и бледные от пережитого - неподвижно лежали на санях. Они знали лучше всех о зверствах украинских националистов, так что не могли иметь сомнений по поводу своей судьбы. Кто-то стянул сапоги с возницы, а капрал «Жбик» пользуясь этим, с нескрываемой радостью ударил разутого несколько раз шомполом по пяткам.

Медленно приближаемся к большому, просыпающемуся со сна, украинскому селу. «Леопард» как разведчик, скакал на своем, недавно найденном коне, вдоль маршрута нашей колонны. Влетел за ближайший одинокий плетень и, непонятно зачем, застрелил старого крестьянина гонящего скот. Дальше, опережая колону, погнал к первому дому, расположенному, как сторожка, с правой стороны дороги. Спрыгнул с лошади и начал стрелять в окна, как позже оказалось, в караульных. С находящихся в голове колонны саней, бойцы самоотверженно поспешили ему на помощь. Через минуту «Леопард» упал. Упашники выбрались на крышу, откуда прицельно стреляли в атакующих солдат. Уже после первых минут боя, перед сторожкой полегло четыре наших солдата, а двое было ранено. Пользуясь начавшейся неразберихой, один из ранее пойманных упашников, смог убежать. Убегая зигзагами, ему удалось отдалиться от дороги на сто метров. Наверное, свалил его с ног меткий выстрел кого-то из бойцов охраны, но кто знает, как было на самом деле. Может, упал, изображая убитого? Ни у кого не было времени это проверить, т.к. разгоралась горячая битва за несколько первых домов.

Крышу, покрытой жестью сторожки, обстреливали прицельно два или три пулемета. Втроем оказались у самой стены сторожки. Уйти от нее было рискованным делом, достаточно было от нее отступить на метр, чтобы попасть в область зрения и поражения украинских стрильцив. Слева, в направлении кустов, бежал босиком в исподнем, какой-то мужчина. Видимо, был замечен нашими противниками. Открылось окошко на крыше и свесившаяся в его сторону растрепанная, в полотняной рубахе, фигура кричала:

«Дружэ, хто цэ е? Москали, нимци, чы ляхи, а можэ свои?» (Дружище, кто это? Русcкие, немцы или поляки, а может свои?). Подхорунжий «Габриэль» нацелил в высунутую фигуру ППШ и дал очередь. Тело осунулось немного и осталось высунутым наполовину. С крыши долетают отчетливые слова:
«Друже, уже одын труп». (Приятель, уже один труп).

С трудом подожгли хату. Пламя быстро охватило весь дом. На крыше раздалось еще пару выстрелов. Наверное, застрелились. Загорелись соседние дома. Шумящее, бушующее пламя и треск ломающихся балок не могли заглушить криков и плача напуганных женщин и детей. Кто-то из наших начал кричать, чтобы женщины и дети покинули горящие дома. Никто не вышел, или было поздно, или бандеровцы не дали - останется уже навсегда тайной. Из следующих домов вытянули несколько молодых мужчин одетых в бурые советские шинели. Видимо - бандеровцы. Покидая место боя, прошел мимо их лежащих во рву трупов.

Идем через село «гуськом» по обеим сторонам дороги, держа оружие наготове. Никто нас не трогает, никто уже не стреляет. Жителей охватила паника. Грузят свое имущество на сани или телеги, стараясь удрать в направлении Стохода. Видя нас, некоторые ускорили свои сборы. Кто-то из крестьян так спешил, что опрокинул сани и сейчас не знал, что делать. Многие решаются удрать. Идем молча. Село, похоже, называется Витонеж. В конце колонны едут сани с прикрытыми телами убитых товарищей и сани с пойманными перед Витонежем пленными. Углубляемся в лес. Тут мы потеряли преследующий уже давно нас украинский отряд, который, видимо, был более слабым и не отважился на нас напасть.

Переживаем горечь потери друзей. Согласны, что своевольное поведение «Леопарда» могло иметь решающее значение в произошедших событиях. Выстрел вблизи деревни видимо предупредил охрану в сторожке. Ну, а последовавшая одиночная атака довершила дело. В этих местах бандеровцы чувствовали себя в безопасности и не принимали особых мер предосторожности. Скорее всего, можно было бы успешно пройти без выстрелов мимо сторожки, а позже безопасно ликвидировать охрану.

Добираемся до, находящегося глубоко среди лесов, польского села Домброво. В нем хорошо организованна самооборона. Все рады нашему прибытию, так как бандеровцы обещали им кровавую баню, а наши действия в Витонеже, наверное, возбудили желание реванша. К сожалению, после короткого отдыха, покидаем гостеприимную деревню. Не везем с собой больше пойманного «языка». Сидевшие в подвале были убиты бритвой головореза. Наверное, у сотника была хорошо спрятанная бритва, ей он и перерезал горло своим товарищам, а после и себе. Думаю, такими бритвами резали поляков. Размышляли об этом поступке. Наверное, требовал он огромной силы воли, но был ли он вызван героизмом, или страхом перед наказанием за устроенную резню?

Идем сейчас на назначенную встречу с отрядом «Ястреб». Проходим придорожное дерево, на ветке которого колышется висельник. Полотняное, самотканое нательное белье, босые ноги, связанные за спиной руки. Трудно сказать – поляк или украинец. Добираемся до перекрестка, на котором в стройных двух шеренгах ждала нас рота “Ястреб». Выстраиваемся напротив. Рота «местных» выглядит хорошо. Располагала большим количеством автоматического оружия. Как позже понял, схожее положительное впечатление произвела и наша рота. Первый в нашей шеренге стоит капрал «Жбик». К штыку прикреплен синий флажок с буквами на одной стороне П. О. П. (польский отряд партизанский) и вышитым названием «Луна» с другой стороны. Видя капрала «Жбика» со знаменем во главе отряда «Стена» ворчит с недовольством:  "Вечно этот карлик вперед лезет..."

Действительно, капрал «Жбик» был низкого роста и контрастировал со стоящими рядом в шеренге рослыми бойцами. Наверное «Стена» был прав, он лучше бы выглядел на его месте.

Заметил, что «Стена» вообще критически оценивает действия «Жбика». Действительно, конфликт нарастал, однако я не вмешивался. Был слишком «зеленым». Я вообще не хотел наезжать на «Жбика», чувствуя, что обязан ему своим присутствием в отряде.

После короткого официального приветствия, наши отряды смешались, поболтали с ребятами из «Ястреба». В разговорах я получил ответ на мучающий меня с некоторого времени вопрос, связанный с официальной пропагандой. Еще в Луцке в свое время были поклеены плакаты, на которых были изображен Сталин, спускающий с поводка у восточной границы трех собак. Одну из них, красную, в большевицкой шапке (будёновке) с надписью на ошейнике «грабь награбленное» удерживал на поводке в районе Сарн, вторая - с трезубом и надписью «режь поляков и немцев» подпрыгивала вблизи Луцка, третья собака (белая) в польской рогатывке с орлом устроилась возле Ковеля. На ошейнике третьей была надпись: «Польша от моря до моря». И точно, прибыли мы на соединение в район Ковеля.

 

ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 4.

ПРАЗДНИК

 

Приехали в Купчев, когда уже смеркалось. Это немного нетипичное для Волыни село. Здания здесь похожи на городские. Останавливаемся в одноэтажной школе. Все спешат, т.к. в пожарном депо приготовлен рождественский ужин для наших двух отрядов. Быстро расстелили у стен свежую солому, затопили печи. Закрыли окна, почистили оружие.

В депо было много людей. Слова приветствия произнес кто-то из чехов. В голдеже и общем шуме доли до меня лишь отдельные слова. Удалось мне только услышать: «Купичев, Купичев - теперь Варшава».

Поел, после пошли колядовать, даже присоединились к пению чешских колядок, простые слова и мелодии которых легко ложились на ухо. До сих пор помню некоторые фрагменты колядки «Народилсэ Христус Пан, радуймэсэ». Пение их очень поднимало нам настроение.

Трехдневное путешествие и беспрерывное напряжение давали знать о себе. Вместе с приятелями вернулись на квартиры.

Во время праздника были готовы ко всему. Чешская группа самообороны пристально следила за безопасностью, усиленные парой наших пулеметов, установленных в бункерах. Окружающие городок укрепления, стрелковые позиции и заграждения из колючей проволоки оставили здесь ранее служившие у немцев литовцы (шаулисы).

Утром, в первый день праздников, сигнал тревоги разбудил нас. Со стороны Свиняжина приближались бандеровцы. На Купичев упало несколько артиллерийских снарядов. Мы готовы к отражению атаки. Спокойно, четверками маршируем на плац. Тут уже «Ястребы» и члены местной самообороны. Стоим в двухрядном строю. С деревянной, достаточно высокой вышки дозорный осматривает территорию. Утро морозное. Поля покрыты снегом, видимость хорошая. Стоим, притопываем, чтобы согреться. Местные девушки приносят горячий кофе. Их лица обеспокоенны. Постепенно ситуация проясняется. Основной удар бандеровцев направлен на Засмык. В том районе УПА обманом атаковало польский опорный пункт в Радомле. Прикинувшись немцами, везущими солому, вошли в деревню. Солдаты самообороны спрятали оружие и разошлись по домам. Тогда одетые в немецкие мундиры возничие, вместе со скрытыми в соломе стрильцами начали уничтожать польские семьи. До того, как с подкреплением подошел поручик «Каня», погибло около 50 человек мирного населения.

На плац въехали сани, мы быстро запрыгнули в них. Отряд «Соколы» тоже идет в бой. На лицах бойцов не видно страха. Одни сани запели веселую песню. Остальные подхватывают. Усиливается солдатское братство и желание идти в бой. С литыньского леса встречают нас бандеровцы пулеметными очередями. Падают лошади первых саней. Спешиваемся и идем по снегу под гору в направлении противника, засевшего во рве на окраине леса. Наступление идет очень быстро, дополнительно поручик «Сокол» верхом призывает бойцов ускорить темп. Пули часто свистят, но, спаси Господи, никто не падает. Держусь рядом со «Словиком». Он обслуживает пулемет называемый «песка». Это советское оружие типа Токарева, снятое с какого-то танка. Тяжелый, как моя жизнь, короткий ствол, небольшая дальность и тяжелые магазины (диски с уложенными в несколько уровней патронами).

Назначили меня подносчиком боеприпасов, поэтому я должен был держаться близко к пулеметчику, расстояние уже для прицельной стрельбы, через минуту начнем концерт!

К сожалению, в решающий момент, оружие решительно отказалось работать. «Соловей» не расстроился, снял шинель, разложил на снегу. Разбирая на нем «пса», он объяснял нервно:
«Хотел его основательно почистить, но лишь успел хорошо смазать. Думал, что утром смогу его почистить, и мог это седлать на месте сбора…»
Он протер имеющейся тряпкой механизмы. Усилился огонь, направленный в нашу сторону. Все чаще свистели пули и осыпали нас снегом.
«Неприятное чувство - быть мишенью», подумал я с беспокойством оглядываясь назад. Не заметил лежащих неподвижно тел. Подумал, что не все так плохо. Мы добираемся до рва, откуда отстреливались украинцы. Кругом много стрелянных гильз. В нескольких местах видны следы крови. Хотя у нас уже были раненые, возможно даже убитые. Продолжаем атаку. Видим, как к отступающим украинцам подъезжают сани.
«Посмотри, как польку танцуют», прокомментировал Соловей дергающихся от его попаданий бандеровцев.

Вооруженные люди, грозя нам кулаками, прыгнули в сани и исчезли за холмом. Вдали видны фигуры отступающих. Их уже не догнать.

Возвращаемся в Купичев. Вечером, парадным строем мы идем в костел поблагодарить Бога за опеку. Никто из нашего отряда не погиб, даже не был ранен, несмотря на то, что стрельба была сильная.

Ночью сохраняем повышенную бдительность. Пулеметы снова усиливают находящихся в бункерах. Я участвую в патруле. Хожу с двумя вооруженными чехами от бункера к бункеру. При патрулировании задерживаемся у бункера находящемся недалеко от костела, со стороны свиняженского леса. Стояла морозная, светлая ночь. Трудно в это поверить, но царит настоящее праздничное спокойствие. С чешскими друзьями обсуждаем недавние события. Все согласны, что обстрел с делянки Купчева и нерешительное наступление украинских цепей под город было стратегическим маневром, имеющим цель связать польские силы. Наше наступление на литуньский лес грозило отрезать отряды УПА от базы. Погибшие мирные жители в Радомлях не были результатом недосмотра со стороны бойцов самообороны. Посты были выставлены на протяжении всего времени. Видя немецкие мундиры солдат, везущих солому, постовые оставили позиции, опасаясь конфликта с немцами. В результате обмана бандеровцам удалось убить около 50 поляков. Несколько солдат из самообороны в Засмыках, Янувки и Зеленой лишились жизни пытаясь помочь обороняющимся. Наша атака в тыл сильно обеспокоила бандеровцев, вынуждая их отступить из района Засмык.

В районе Луцка находилось много чешских колоний и сел. Колонисты смогли как-то наладить отношения с УПА, идя на большие уступки. Тут, в Купичеве, чешское общество сотрудничало с нами. Из разговоров чешских друзей следовало, что в ноябре 1943 г. немцы оставили Купичев. После этого в городок вошел какой-то небольшой отряд УПА и начал устанавливать свои порядки, готовить к публичному повешению ксенза. Также изнасиловали несколько девушек и отомстили чехам симпатизирующим полякам.

В отряд «Ястреб», находившейся в то время в Стефановце, добрался чешский посыльный из Купичева, прося помочь и обещая непосредственное участие в бою, т.к. имели немного оружия. Поручик «Каня», не теряя времени, прибыл в Купичев. Пъяных упашников, которые не смогли убежать - повесили, даже не дав им протрезветь. Сперва, украинцы не отреагировали на потерю Купичева.

Началась независимая формальная осада этой местности и, несмотря на упорные атаки, Купичев был удержан. Не малая в этом была заслуга немцев, оставивших целыми бункеры и окопы, которые использовали поляки и чехи. После обороны городка «Ястреб» отправился в Засмыки, в Купичеве осталась малочисленная польско-чешская самооборона.

Через пару дней УПА повторила атаку со всех сторон и дополнительно, пугая обороняющихся «танком». Этот танк был сделан собственными силами, из гусеничного тягача, усиленного парой бронеплит и башней настоящего советского танка. «Танк» был вооружен пушкой и пулеметом, создавал много шума, действующие с ним пехотинцы – тоже. Ему удалось достаточно близко подъехать к обороняющимся, но пехота осталась прижата к земле пулеметным огнем. Через какое-то время двигатель «танка» заглох, усилия его починить были безуспешны, т.к. стрельба отпугивала смельчаков. После «Ястреб» атакой разорвал кольцо окружения. Упашники отступая продырявили дополнительный бак с топливом, сняли затвор с пушки и подожгли свой танк. Поляки огонь погасили, запрягли пару лошадей и триумфально притянули трофейную технику в городок, выставив его на всеобщее обозрение. Рассказывали мне, что через много лет он был экспонатом какого-то музея в глубине России. Естественно, никакой информации там не было о деятельных купчевянах, которые его отбили.

 

ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 15.

ЗАСАДА ПОД ВЛАДИМИРОМ ВОЛЫНСКИМ

 

Страстная неделя 1944 года застала нашу первую роту «Луна » на самой дальней от  Владимира базе, в польской деревне Водзинув . Позади нас д. Белин и другие деревни, полные солдат. Размещенные тут бойцы были сильно возбуждены. Приближались судьбоносные минуты.
Мы поддерживаем постоянный контакт с регулярными частями советской армии. С нетерпением ждем их артиллерии, поддержка которой позволит нам действовать более активно и сменить тактику. Всеобщее оживление демонстрируют ребята из Владимира, которые надеются в скором времени вернуться домой как победители. Они знают тут каждый уголок, и всё-таки знание местности многого стоит. Одним словом, в партизанской армии замечательный дух, но и наконец скоро начнётся весна, ещё слабая, но весна! Но и Праздники!
Наблюдаем большое перемещение населения. Но, по правде, опасаемся немного шпионов, однако бездействие немцев придает нам уверенности. В одном из случайных разговоров мы узнали, что недалеко от Владимира находится частично уничтоженный и заброшенный поселок. Крестьяне, опасаясь нападения банд УПА покинули свои дома и переехали в более крупные населенные пункты.
Немцы использовали этот факт, регулярно наезжали туда, вывозя всё, что представляло какую-нибудь ценность, но прежде всего корм для лошадей.
После коротких препирательств, получили разрешение командира на проведение акции в деревне.
На следующий день, то есть, в Страстную пятницу до рассвета, пошла, под командованием плютонового "Вихерта", группа из 10 добровольцев с задачей прогнать грабителей. Проводник, тот самый, который дал нам информацию, провел нас бездорожью, по еще не стаявшему снегу, прямо до самого места. Марш длился дольше, чем ожидалось и, когда мы добрались до деревни, было уже совсем светло. Не теряя цели, мы прокрались между халуп. Оказалось, что деревня не полностью обезлюдела. В ней еще остались некоторые жители, чтобы охранять свое имущество и, в крайнем случае, хотя бы просить немцев, что бы не грабили, иногда по-видимому это имело эффект. Этот факт облегчил нам передвижение в деревне .
Оказалось, что одновременно с нами сюда прибыло отделение советской разведки, которых привел сюда вооруженный офицер из соседнего отряда, с целью взять языка.
Удалось создать общую засаду, мы отправились в дозор, а остальные укрылись в избе, где весьма приятно провели время с молодой женщиной.
Деревня, а на самом деле поселок, в которой проходила акция, была расположена в непосредственной близости от Владимира, примерно в одном километре от так называемой "Красной казармы ", где и дислоцировались немцы. Из своего укрытия, мы увидели, что казармы хорошо окопаны, сильно укреплены и с контрольно-пропускным пунктом .
Наша затея была рискованная, тем более, что там была очень хорошая видимость: на полях лежал тающий снег, светило солнце. Время шло.
Постепенно мы потеряли надежду на приход немцев. Дело было, как я уже говорил, в Страстную пятницу, а ведь, как известно, день этот протестантами очень почитаем. Приедут ли…?
Внезапно тревога! Едут!
Молниеносно занимаем позиции среди обломков сгоревшего дома, расположенного всего в двадцати метрах от вьющейся через поле, зимней, раздолбанной дороги.
Советские разведчики, вместе с "Вихертом" заранее залегли в сарае стоящем отдельно. Этот сарай был расположен на другой стороне дороги, наискосок от нас, на расстоянии около сорока метров.
Медленно, шаг за шагом, приближалась к нам растянутая на полкилометра колонна упряжек. Некоторые солдаты ехали на повозках, многие громко разговаривая, беспечно шли рядом, группками. Я думаю, они чувствовали себя очень уверенно, потому что некоторых даже не было оружия. Напряжение росло.

Я заряжающий, держу, значит, как положено ленту с патронами к немецкому пулемету. Наибольшее беспокойство вызывает то, чтобы случайно не перекрутить ленту.

«Соловей» наводчик. Великолепный пулемётчик! До недавнего времени, обслуживал советский пулемет. На моей памяти его только один раз заело.

Это было в первый день Рождества 1943 года. Мы сражались тогда с бандеровцами вблизи Купичова. Я был впечатлен, и с тех пор, несмотря на необходимость искать дополнительные боеприпасы, я всегда с ним.

Теперь у нас другое оружие. Свой, боевой, танковый, снятый с уповца пулемёт, «Соловей» передал "Сосне", который теперь лежал рядом с нами. Недавно мы разоружили под Ковелем роту немецких солдат. У «Соловья» теперь есть желанный MG. Цацкался с ним все время, но не успел его еще опробовать в бою. Не сломается?
Первая подвода проходит мимо нас, затем вторая, третья, четвертая ... Мы ждем сигнала, чтобы начать, который собирался дать "Вихерт".
Слишком долго ждём...

Первая подвода уже на уровне сарая. Один из немецких солдат медленно открывает ворота... И тут началось!
Короткие очереди пепеш из сарая. Длинные очереди "Соловья" и "Сосны". Взрывы гранат. Лупим в хвост колонны. Ржание лошадей, грохот, крики полностью деморализованных немцев и ... урааааа!
Наши бегут по обе стороны. Немцы отступают. Видно, как трясутся поднятые ими вверх в знак капитуляции руки. Раненых лошадей сразу выпрягаем, пленных грузим на возы и уводим за пригорок. Продолжаем обстреливать тылы колонны и отдельных убегающих солдат. В конце концов, не выдержав, бежим и мы.
Мне надо найти оружие для брата. Он во второй роте. Мое сердце обливалось кровью, когда он рассказывал, как он шел в цепи без оружия . Выдали ему потом, правда, винтовку, но она была неисправная. Я хочу сам добыть ему этот подарок.

В это время, бой заканчивается. Немецкие часовые попрятались в окопах и не стреляли, вероятно, не хотели попасть в своих. Последние подводы с пленными выводим за близлежащий холм. К сожалению, я не могу найти оружие, оно уже собрано. Так что я побежал искать, опрометчиво, от своих и приближаясь к казармам. Хотел уже возвращаться, когда заметил рядом припорошенного снегом солдата. Приближаюсь с оружием наизготовку. Лежит неподвижно, удивленно смотрит на меня с того света. Целюсь в голову. Он закрывает глаза. Сухой щелчок вместо выстрела. Осечка. Снова смотрит на меня. Я еще раз стреляю. Оружия у мертвого нет. По крайней мере обувь у него заберу. Пытаюсь стянуть с него резиновые сапоги.
Внезапная очередь из пулемета напоминает мне где я. Я бегу по снежному склону наверх. Никого из живых на поле боя уже нет. Вражеский огонь все усиливается. Они определенно хотят меня пристрелить. Выместить на мне свою ярость.
Если меня ранят, никто меня отсюда не заберет, - пролетает болезненная мысль.
Я бегу зигзагами, падаю, снова поднимаюсь ... Только бы за холм ... Удалось! Я падаю в полном изнеможении. Отдыхаю минутку. Последние упряжки исчезают за поворотом. Я пытаюсь догнать их, ору чтобы подождали. Как вдруг, из-за кустов, с автоматами на изготовку, выскакивают два советских бойца.

- Руки вверх! - Кричат. Но все быстро разъясняется.
- Тебе повезло... Сначала мы по тебе полоснуть хотели. Были уверены, что ты обычный фриц ( я носил немецкую ватную куртку), - оправдываются, - но, видим, что другие следом не бегут, решили одного взять в плен... "
Упряжка ждала за поворотом. Мы сели на нее. Я медленно приходил в себя. Кроме возницы, тут были двое советов, сидевших в вразвалочку на бортах и тот плютоновый с соседнего отряда, который привёл советских разведчиков, а на дне повозки в распахнутых шинелях сидело несколько бледных от ужаса пленных. Один из красноармейцев с интересом рассматривал сидевшего поблизости пленного и, наконец, спрашивает:
- Ты русский? 
- Русский.
- Я узнал тебя, предатель. Мы из одной деревни. По знакомству, лично тебя повешу, - спокойно сообщил ему.

Телеги сворачивали в сторону отряда. Уходя, я хотел было взять один из лежащих тут маузеров. Сержант сердито возразил. Никого из наших рядом не было, так что мне пришлось капитулировать.
Возвращаемся в Водзинов где нас с нетерпением ждет взвод "Вуйка".
Немцы потеряли 10 человек убитыми и 15 пленных, которых забрали русские. Большую часть оружия, забрал отряд самообороны. Лошадей и повозки тоже.
Успех успехом... Но мне было что-то не радостно.

 

ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 4.

ОТДЕЛЬНАЯ РАЗВЕДРОТА.

 

Среди ночи дошли до лагеря. Командир наш предложил размещаться в бараках. Вошли мы с Янушем в первый от берега барак. Темнота и духота. Выбрали себе нары и притулились как-то на них, бесцеремонно раздвигая заспанных местных жителей. На рассвете нас разбудили громкие команды: «Подъем! Подъем!» Знаем, что нас они не касаются, так что продолжаем наблюдать за окружающим через прищуренные глаза. Солдаты слетают с лежанок, как будто им скипидаром задницы намазали. В бараке столпотворение. Слышны команды приказывающие строиться. «Бегом марш!» Прежде чем мы выкарабкались из барака, последняя колонна в белом исподнем пропала уже из поля зрения, оставив за собой лишь тучу пыли. Это нас шокировало. Такой дисциплины мы не ожидали.
Бойцы через некоторое время вернулись, и после короткого завтрака отправилось на учебу. Слышно было команды: «пехотный взвод», «кавалерийский взвод», «взвод мотоциклистов». Подмигнули нам несколько ребят в мотоциклетных очках. Хотелось нам с Янушем увидеть, наконец эти чудесные мотоциклы, о которых мечтали, но что-то их было не видно, несмотря на то, что лагерь уже практически опустел.
Болтаясь по лагерю, я встретил знакомого парня из школы, который служил в этом подразделении. Он был немного младше меня, тоже носил эти классные очки и, как оказалось, был почтальоном. После небольшого обмена мнениями, спрашиваем его, конечно же, об интересующих нас мотоциклах. Он объяснил по простецки, что мотоциклов еще нет и неизвестно, когда будут. Морды у нас стали кислые. Чувствовали мы, что крепко влипли.
Лагерь, теперь уже наш, расположен был в красивом сосновом лесу, огорожен забором, имелись караулка, умывальники и тому подобное. От штаба дивизии он был где-то в полукилометре. А шли мы всю ночь! Ровненько рядами стояли бараки-землянки, примерно размерами 5 х 12 метров. Пол был на метр ниже уровня земли. На деревянный каркас опирались густо уложенные жерди, покрытые дерном. Вход закрывала плащ-палатка. По обе стороны полутораметрового коридора были так же устроены из тонких жердей нары для сна. Перед бараками разбиты клумбы, а на них выложены из осколков разбитых тарелок и битого кирпича орлы, лозунги и тому подобное.
Командиром роты был русский без руки, капитан Ягельский. Говорили про него, что он в прошлом офицер военно-морского флота и оттуда в нем такая любовь к уставу и порядку. Жил он в отдельном, построенном солдатами домике, вместе со своим «файфусом» (так на военном жаргоне называли ординарцев) и начальником разведки, тоже русским, майором Тараном.
Зная немного советские порядки, я спросил майора Тарана, могу ли я пользоваться фотоаппаратом, который привез с собой. Сказал, что «подумаем», но «временно» фотоаппарат реквизировал. После этого инцидента мы с Янушем обратились с рапортом по команде с просьбой перевести нас в другое подразделение. Нас выслушали и на этом все закончилось. Направили нас не во взвод мотоциклистов, как было обещано, а в пехотный взвод, которым командовал, как я потом убедился, прекрасный человек, русский из Сибири, подпоручик Игорь Ведюков. Взвод мотоциклистов отличался от нас названием и носимыми с огромной гордостью очками. Помимо этих двух взводов, был еще кавалерийский взвод. Ездили они на маленьких монгольских лошадках – «монголках», носили шпоры вместе с ботинками (что нас страшно смешило), ну, и были у них еще тяжелые казацкие сабли.
Заместителем, которого мы видели очень редко, чаще всего в нетрезвом виде, был уже упомянутый в начале «святой». Заместителем Ведюкова по политико-воспитательным вопросам был какой-то еврей с Кресов. Запомнилось, что он не мог правильно разговаривать ни по-польски, ни по-русски (по-еврейски вроде тоже не мог). Командиром отделения, в котором я имел «честь» служить, был молодой энергичный парень, капрал Йозеф Зиемба.
Вручили нам оружие и снаряжение. Я был разочарован, потому что мечтал о «папаше», а получил длинную, неудобную винтовку со штыком. Помимо этого, каждый получил «вещмешок» - то есть рюкзак в виде мешка, плоскую фляжку, незаменимый двухлитровый котелок, маскхалат, плащ-палатку, ну и нож, так называемую «финку».
Партизанский «военный словарь» отличался от используемого тут военного говора, основанного на русских выражениях и, на этой почве, доходило до забавных ситуаций. На пример, в нашем партизанском говоре (а наших было особенно много в разведке, около 16 человек) «финкой» называют «папашу». То есть, когда бывший партизан рассказывал, что прошил «финкой» одного немца, то поверили ему сразу, но когда он прошил и второго, слушатели начали испытывать сомнения в правдивости рассказчика.
Не знаю, как оно было в обычных пехотных ротах. У нас царил немилосердный устав. Начнем с того, что в армии у нас было установлено московское время. Подъем был, не помню, в 5 или 6 часов утра, частенько это случалось еще перед восходом солнца. Солдаты даже получали травмы в результате этих ночных подъемов. Случалось, что кто-то во сне крикнет «Подъем!» и вся братва толком не проснувшись вылетала из барака. Утренняя гимнастика – это бег песчаной дорогой к лесной речке. Тут мы умывались, можно было даже немного поплавать. Результатом бега в обратном направлении, было то, что возвращались мы полностью в пыли. Я старался всегда бежать в головной группе, чтобы на меня не пылили. Таких умников как я было довольно много и, потихоньку, спокойный бег менялся на убийственную гонку.
Утреннюю поверку проводил как правило старшина роты, для которого подача команд на польском языке составляла определенные трудности, поэтому он переделывал их на свой лад и был собой страшно доволен. Эти его прославленные «конфедератки снять» вместо «чапки здейм» и «запевай свою» вместо «до молитвы», – вошли в историю роты, как и его ботинки, украшенные шпорами.
На спокойное получение завтрака и его поедание, как правило, не хватало времени. Несмотря на то, что, по моему мнению, в этом не было необходимости, хлеб и консервы взвешивались на сделанных из реек весах. Обычай этот был привезен из советских лагерей. На ужин мы получали достаточное количество хлеба, 120 грамм жирной тушенки, ложку сахара и чай. Как я уже вспоминал, за завтраком надо было пошевеливаться.
Как правило, первые занятия проводил «святой». Выводил всех на поляну, разрешал присесть, ну и начинал давить на сознательность. Темы были разные. Помню, как-то выписал он себе все строки где было хоть что-то против крестоносцев из «Гражины», такие как: «(…)Его мирить с Литвой напрасный труд. У нас простой оратай, не то, что князь, – твой подданный любой возненавидел злобный и лукавый нрав крестоносца. Крымскую чуму и ту литвины предпочтут ему; им легче лечь костьми в борьбе кровавой, чем увидать врага в своем дому, и лучше руку на огне держать им, чем обменяться с ним рукопожатьем», «Но кто тевтонских гадов укротит гостеприимством, просьбами, дарами? Добра немало брошено им в пасть, и гады часа ждут, чтобы напасть, и пасти их зияют перед нами!» и так далее и, ставя знак равенства между «крестоносцы» и «немцы», раздувал в нас праведную и укоренившуюся ненависть к немцам.
Солнце еще только всходило, тихонько шумел лес, как это бывает на восходе солнца, пели птицы, прятался один солдат за другого и, на глазах у лектора, – дремал в теплых лучах солнца. Долетала слегка бубня «святого», но реагировать не хотелось. «Святой», заметив, что мы спим, всех поднимал и мы, обычно, конец лекции слушали стоя.
В перерывах между занятиями мы, как правило, спали. Шутники высыпали из прихотливо свернутых из газеты кулечков «куришку» в носы спящих. Они просыпались, страшно чихая и веселя всех вокруг. «Куришка» была советским изобретением. Получалась она после того как с табачного куста обдирали листья, сушили бадыли и дробили их на мелкие части. Кто получал табак и сделанные из него сигареты я не знаю. В армии выдавали «куришку». Лучше всего было ее курить в советских газетах. Поэтому потребность в «Правде» была по-настоящему искренней.
Занятия с взводным, Игорем Ведюковым, относились к приятным. Он сразу завоевал нашу симпатию. Помню, получили мы как-то учебное задание «марш на азимут». Очень подробно и серьезно он объяснил нам смысл задания и каким образом его реализовать. Когда мы добрались в запланированное место (надо отметить, что это был отличный пляж), отменил дальнейшие занятия и разрешил «балдеть» до вечера. Были и другие занятия.
Строили мы какой-то барак. До последней минуты мы не знали для кого он и зачем. Обкопали мы наш лагерь, вырыли окопы, землянки, обустроили пулеметные гнезда и тому подобное. Знакомились с советским оружием. Учились оказывать первую помощь. Эти занятия мы одобряли. Зато муштру мы терпеть не могли. Очень критически мы смотрели на то – я говорю о бывших партизанах, - что многие разведчики не умеют плавать, что у нас нет лопаток, которые, согласно нашего опыта, необходимы.
Нас упорно тренировали быстро садится в автомобиль. Каждому из нас было назначено место в автомобиле. Это уже было похоже на цирк. Подбегали мы по очереди. Каждый хватался в определенном месте за борт и вскакивал как акробат в кузов. В итоге упражнение это мы довели о совершенства. Посадка длилась реально секунды. В целом господствовал невыносимый устав. Только во время еды можно было расстегнуть воротничок. После обеда на час разрешалось раздеться до пояса и загорать. Командование считало, что загар ослабляет организм. Сложно нам было с этим всем смириться.
На вечерней поверке часто появлялся командир роты капитан Ягельский. Никогда его трезвым не видел. Он вставал перед выстроенной ротой и начинал читать морали. Обычно начинал со слов: «Разведка – это разведка!» и дальше либо о сохранении военной тайны, как будто мы могли ее не сохранить, либо на какую-нибудь другую тему, вылупившуюся из пропитой черепушки. Однажды целых два часа гундосил по поводу отсутствия дисциплины. Начал с того, что Х должен идти в наряд. Но у Х есть знакомая автоматчица и он отправляет в наряд Y, а сам идет «на это дело» - тут он сделал красноречивый жест рукой. У Y тоже есть знакомая девушка в роте связи и тот, значит, сваливает наряд на Z, а сам идет «на это дело» - тут снова красноречивый жест рукой. Мог нести эту ахинею до бесконечности, потом еще не понравилось ему как мы поем. Пришлось маршировать раз за разом до поздней ночи, пока тов. капитан не устал и не решил, что достаточно.
Независимо от ежедневных занятий, время от времени объявлялись ночные тревоги («Бульбовцы» напали!) или устраивали ночные учения. Заключались они в том, что в лесу были расставлены посты, а наш пехотный взвод, предназначенный именно для этого, должен был снять такой пост, то есть «добыть языка». Вот такая харцерская игра, но реализованная очень серьезно. Мы одевали маскхалаты, то есть маскировочные комбинезоны и пытались подкрасться бесшумно к постовому. Происходило это все в районе расположения подразделений дивизии. Штаб дивизии охранялся батальоном автоматчиц. И те упорно справляли свои биологические потребности в ближайшем лесе, через который мы пробирались «за языком».
Территория заросла адской крапивой. Сложно было, подкрадываясь, не подорваться на какой-нибудь «мине» и не измазаться в говне. Часовой зная, что у нас есть цель взять его, был настороже, но, даже не видя и не слыша нас, если имел хороший нюх, то всегда вовремя мог поднять тревогу. Словом, не удалось неожиданное нападение и следующей ночью, пришлось повторять тренировки. Мы злились с недосыпу. Пока не было заключено кое-какое соглашение между «часовыми» и нами. Я предложил это после очередной неудачной попытки. «Часовые» слушали меня с недоверием.
«Хорошо», - говорят, - «раз ты такой хитрец, когда вы будете в роли «часовых», то реализуем твою идею».
Я поговорил с ребятами, ну и они согласились, конечно. Поскольку несколько наших вылазок закончились неудачей, было решено поменять роли. Все прошло как по маслу. Я почувствовал приближающихся, мало того – поторопил их, позволил замотать себя в плащ-палатку и перетащить. Ротный был доволен своими молодцами.
«Ну, партизан», говорит он мне, - «как тебя взяли?»
«Даже не слышал», - вру.
«Ну, молодцы», - говорит.
Все успокоилось. С этого времени «взятие языка» проходило без сучка и задоринки.
У нас было предчувствие, что эта стабильная жизнь в определенный момент кончится, каждый день может начаться наступление. Через приятеля почтальона, который бывал в Луцке, послал родным письмо, в котором, невзирая на запрет, сообщил, в каком я подразделении служу.
Потихоньку мы осваивались с остальной ротой. Было это довольно просто. Потому что мы все были почти ровесниками. Большинство солдат имело за плечами советские лагеря. Часть их, после того как они покинули место ссылки, жила только им известным способом, который определенно вступал в противоречие с уголовным кодексом. Назвали бы их сегодня «маргиналами». Эти довольно молодые люди, жили по своим неписаным правилам, и были, по нашему мнению, не столько обрусевшими, сколько крепко советизированы. Считали себя практически урками. Урками называли себя русские преступники. Объединял их своеобразный, неписаный закон. Носили опознавательные знаки – татуировки. Надо признать, что это были спевшиеся ребята, хотя между ними тоже случались не понятные нам конфликты. Не знаю почему, но они использовали для оповещения своих погоняло черноморских моряков «полундра». Было это для нас чуждым, так же как и русские лагерные и тюремные песни, которые они охотно пели. Никогда не пробовали нам причинить зла, но, несмотря на это, между нами всегда присутствовала стена отчуждения и скрытой неприязни. Между собой мы их «полундровцами» называли. Я хочу, чтобы меня правильно поняли… В разведроте были, можно так сказать «обычные» ссыльные, которые таким путем возвращались на Родину. Среди них, самую активную и, к счастью, немногочисленную группу составляли эти парни, которых мы окрестили прозвищем «полундровцы». Мы не одобряли их поведение. Когда я пишу «мы», то имею в виду бывших АКовцев. В роте было несколько евреев с Кресов. Отношение мое к ним надо рассматривать с точки зрения общего аспекта взаимоотношений жителей Кресов и евреев в то время.
В 1939 году, когда Советы взяли Волынь, большинство евреев демонстрировали свои просоветские симпатии. Проявлялось это в первое время в разоружении и избиении полицейских, позднее в натравливании Советов на поляков. Постоянно слышалось: «Это тебе не Польша!», «Это тебе не Рыдз-Смиглы!» и тому подобное. Много евреев сотрудничало с НКВД и милицией. В общем, гораздо лучше адаптировались к советской власти и многие из них, пользуясь случаем, мстило полякам. Сдается мне, что именно этот временной отрезок советской оккупации, вызвал у части общества враждебное отношение к евреям. Неисчислимые беды, которые свалились на евреев во время немецкой оккупации, изменили наше отношение к ним. Сочувствовали им и старались помочь.
К примеру, на участке в Паньскей Долине скрывалось под нашим прикрытием несколько еврейских семей. В партизанских отрядах у нас были товарищи – евреи. К примеру, в 1 роте «Луны» я помню трех - «Меткий», «Михал» и «Болек». В Швиняржине прятали мы большую группу евреев. Я пишу об этом, потому что не хочу быть обвиненным в антисемитизме, хотя, как будет понятно из дальнейшего повествования, - я не был приятельски настроен в отношении наших евреев. Я помню трех: заместитель командира роты по политико-воспитательным вопросам, заместитель командира взвода по политико-воспитательным вопросам, ординарец ротного. Эти двое последних были типичными местечковыми евреями. Не знали в достаточной степени ни одного языка, разговаривали на специфическом, ныне уже не встречаемом суржике. Я считал их косарями, то есть теми, которые искали в армии безопасное место, и, вроде, был прав.
Помимо евреев в роте было несколько белорусов и украинцев. Я не заметил между нами никаких анитагонизмов. Все, за исключением «полундровцев», у которых имелся блат у командира, считали себя равными.
Однажды, когда первый взвод тренировался в посадке на машину, второй как раз в это время закончил маскировку подступов к окопам, а третий продолжал упорно строить барак, работы были внезапно остановлены. Восполнена нехватка снаряжения, выданы запасные боеприпасы, неприкосновенный запас продовольствия и мы начали строиться для отправки. Царило не только оживление, но и радость. Наконец-то перемены! Самым радостным голосом пел ординарец командира. Не выдержало и кое-что ему сказал о геройстве «файфусов». Ничуть не смутился.
«Будем бить немцев!», - кричал.

 

ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 5.

МАРШ ЧЕРЕЗ ВОЛЫНЬ.

 

После погрузки на автомобили запасов, кухни, офицерского шмотья, оказалось, что совсем не осталось места для солдат. Выступили в сумерках. Конный взвод на "монголках", остальная рота пешком. Идем нагруженные, словно верблюды. Первоначальное возбуждение уступает место усталости. На одном из привалов, не нарочно, я чуть-чуть не выколол штыком глаз Янушу. Разозлившись, я снял штык и с яростью зашвырнул его в придорожные хлеба. Это меня малость успокоило.

До сих пор я люблю ходить, но не любил и не люблю таскать багаж на марше. Больше всего мешался противогаз. Мне казалось, что лямка сумки режет мне плечо. На ближайшем привале я выкинул маску, оставил только сумку. Стало полегче. На следующем привале я "забыл" каску, выкинул лишние, на мой взгляд, патроны и дальше мне шлось уже совсем хорошо. Перед рассветом признался мне Януш, что удивляется мне, потому что я так легко иду, посвистывая, в то время как он уже совсем обессилел. Рассказал ему секрет этой "легкости". Януш последовал моему примеру. За нами другие "партизаны", а потом и все остальные. Лишь под Пулавами, ротный сориентировался, увидев кривые козлы, в которые были поставлены винтовки, что не хватает штыков. Объявил построение по полной выкладке. Осмотр начал с конца, то есть с самого низкорослого. Это был симпатичный украинец, Савицкий. Ягельский осмотрел его и спрашивает:

- Савицкий, где твой штык, где газмаска, где ножницы?
- Пан капитан, штык у меня украли, газмаску свистнули, - отвечает флегматично Савицкий.
- А ножницы? - Нервничает капитан.
- А ножницы - спиздили, - отвечает с невозмутимым спокойствием допрашиваемый.

Несмотря на серьезность момента, мы все громыхнули хохотом. Ягельский бесился, обещал, что если в какое-то там кратчайшее время мы не восполним потери в снаряжении, то он отправит нас в штрафную роту. Но дело само собой успокоилось. Впереди был фронт и другие тревоги ля всех. 

Вначале мы шли только ночами. Потом и днями тоже. Фронт дрожал отдаленной канонадой. Шли через знакомые нам со времен партизанской деятельности территории, конкретно через Купичув. Захваченный нами у УПА бронеавтомобиль, с намалеванным трезубом, стоял еще на площади. Шли мы так же через запомнившиеся Крачи, где атаковали нас в школе бандеровцы. Погода стала ухудшаться. Сыпал дождь. Поставили мы на мокрой земле палатки. Холодно и неуютно. Шинелей у нас уже не было. Командир пришел к выводу, что нас надо немного облегчить, вот мы, по его поручению, скатали шинели, каждый вложил в скатку бумажку с фамилией, чтобы в случае спора было ясно, кто прав. Погрузили мы шинели на автомобиль, и это было прощание с шинелями. Уже не вернулись к нам. Небось, пропил их командир при помощи своей личной гвардии "полундровцев". Возвращаюсь с отдаленной кухни, несу котелок с чаем. Встреченный почтальон, смеясь, говорит мне:

- Ольгерд, мама твоя приехала. Вон там, ждет тебя.

Разозлился на него за неудачную шутку, но, помимо воли, посмотрел в указанном направлении и не поверил глазам. На самом деле - моя мама! Оказалось, что после получения моего не прошедшего цензуру письма, узнала, в каком подразделении я служу, а от друга-почтальона узнала, как называется ближайшая к месту нашей дислокации деревня. Взяла, значит, как каждая мама, необходимое количество гостинцев и добралась до деревни, где располагалось командование 2 дивизии пехоты. Опоздала, потому что двумя днями раньше мы отправились на фронт. Встретила какого-то ксендза, который ей сказал, где и как долго мы будем. Ксендз показал даже, какие автомобили едут туда. Проскользнула моя мама на грузовик, прикрылась шинелью и ехала. Потом, когда ее обнаружили, солдаты - люди с добрыми сердцами, не стали высаживать ее в таком неспокойном и небезопасном районе. Приезд мамы был сенсацией.

Отвел я маму к какой-то хате, и начали мы дегустацию домашних лакомств. Явился туда и капитан Ягельский. Угостили его, конечно же. Был он в шоке от того, что увидел. Между делом спросил маму, сколько, по ее сведениям, мы будем здесь стоять и все точно совпало. Мама ночевала в хате рядом. Пережила там ужасное происшествие. Хозяин, старый украинский мужик, хотел ночью зарезать маму. Мама почувствовала что-то нехорошее. Заметила, что мужик точил нож и повторял, что отомстит за сына. На всякий случай открыла окно и не спала. Когда двери распахнулись, убежала через окно. Всю ночь просидела в кустах. Утром нам об этом рассказала. 

Мужик производил впечатление ненормального. Дочь подтвердила, что двинулся с момента смерти сына. Вроде как поляки его убили. Что нам было делать с ненормальным? Отпустили его.

Информация, которую рассказала моя мама, касаемо времени нашего пребывания и сроков выступления - оказалась верной. Вернулась в Луцк. Привезла еще одну "передачу". Ягельский ничего не говорил. И лишь примерно через месяц, когда никак не удавалось нам взять "языка", прилюдно сказал:

- Эх, если бы это задание мы доверили не Ковальскому, а его маме, то о немцах мы бы уже все знали.

Форсировали Турью. На этой реке фронт стоял 4 месяца. Окрестности были нашпигованы минами. Необходимо было двигаться только по соответственно обозначенным дорогам. В этом районе происходили с 1943 года польско-украинские столкновения. Как правило, польские деревни были сожжены. Множество украинских хат тоже превратились в дым. Уцелевшее население с облегчением приветствовало советские войска, лелея надежду, что кошмар этот закончится. Со всех сторон лезли в глаза следы этой братоубийственной войны. Взаимная ненависть и чувство перенесенной несправедливости сквозили в каждом высказывании, как поляков, так и украинцев. Как участников этой борьбы, интересовали нас эти оценки, несмотря на то, что каждый из нас был горд за свое участие в создании этой новой истории. Пробовали мы разговаривать с украинцами на эти темы, делая вид, что не знаем, что тут происходило, так как приехали из глубины России. Не очень-то они верили в это, что возможно такое неведение и чаще всего от разговоров уклонялись.  

Зашли мы раз в какую-то хату, где как раз хозяева жаловались советским на поляков. Хотели мы вмешаться в разговор, рассказать об убийствах женщин и детей, но старый мужик быстро угомонился. Когда входили, до нас долетели слова:

- Ой, что тут творилось...
- Что? - спрашиваем с порога. Посмотрел на нас, видит, что поляки и говорит:
- Эх, что было, то было.

Ненависть к полякам чувствовалась почти на каждом шагу. Например, топили ведра в колодцах, чтобы солдаты не могли набрать воды. Но, встречали мы и других людей. Помню вот что... В один из дней, было это под вечер, когда легче всего маршируется и охотней всего поется, сопровождал нас, бодро идя возле колонны, украинский дедушка. После нескольких вместе пройденных километров, мы поинтересовались, куда он направляется. Признался, что просто идет с нами, потому что такой польской армии еще не видел и не может налюбоваться. 

- Так вы прекрасно поете, - говорил, - польские, русские и украинские песни.

Это было что-то невероятное. Частенько, когда я размышляю над польско-украинскими взаимоотношениями, вспоминается мне этот простой украинский крестьянин.

 

ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 6.

ВИНЯРЖ

 

На запад от Турии, между этой рекой, Бугом и железной дорогой Хельм - Ковель, немцы добились ранней весной 1944 года первого окружения, сконцентрированной там и взаимодействующей с Советами, нашей 27 Волынской дивизии АК. Большинство солдат АК вырвалось из этого окружения, однако остались небольшие группы, численностью от нескольких, до нескольких десятков человек, которые теперь, пользуясь отступлением немцев, выбирались из укрытий, пробирались к своим домам. Такую группу встретил один из моих приятелей, по фамилии, по-моему, Палка. Он был родом из-под Влодимержа. Прорвался с нами через Припять, так же как и меня, "купил" его "свенты" в разведку. Парень сильно тосковал по дому. Доверился мне, что хочет дезертировать, как только мы окажемся как можно ближе к его деревне. Предлагал мне бежать вместе. Разработал план, но я отказался. Намеревался бежать без оружия, притворяясь партизаном, который только что вышел из окружения. На следующий день мы пошли целой группой искупаться в ближайшем озере. Палка моргнул мне многозначительно и отошел от группы. Отсутствие бойца было обнаружено только на следующий день, утром перед выходом. Остались ботинки, китель, оружие. Было подозрение, что он в озере утопился. Показания были противоречивы. Одни его видели, другие нет. Непонятно было кому верить. Проверили фамилии всех подорвавшихся на минах. Палки, конечно же, среди них не было. Cдается мне, что только я знал правду. Я не очень люблю опережать события, но загляну в будущее и закончу рассказ о Палке. 

Были мы уже где-то под Люблином, когда майор Таран - командир разведчиков - удостоил своим присутствием нашу вечернюю поверку. Объявил, что выяснено, что Палка дезертировал и, скорее всего, подался домой. Деревня, с которой он родом, тоже известна. Скорее всего, Палка дал настоящие личные данные. Была назначена специальная конная команда, которая должна была привезти дезертира из дома. Планировалось публично его казнить, то есть расстрелять. Кроме доверенных лиц поехал еще и партизан, если не ошибаюсь, по фамилии Винярж, который тоже был родом с той самой деревни, который вызвался добровольцем, потому что очень хотел тоже повидаться со своими близкими. Буквально на другой день после того как патруль выехал, остановили нас проходившие мимо беженцы.

- Панове, - спрашивали женщины, - нет-ли среди вас Виняржа? (не помню его имени)
- Был, но поехал в родную деревню, с вами повидаться, - отвечали мы.

К сожалению, разминулся Винярж со своей семьей. Погиб 10 октября на песках Пелцовизны, не увидев своих близких.

Патруль вернулся где-то через 2 недели. Подробности я узнал от Виняржа. Ничего не подозревающего дезертира застали дома. Арестовали его. Сестра Палки, скорее всего красивая девушка, уговорила солдат перекусить. Подали самогонку. Эффект был такой, что ребята уснули, а Палка пропал. Конечно же, не признались в этом. Согласно официальной версии, не застали дезертира дома. Возвращавшийся из поездки за Палкой патруль на обратной дороге имел небольшие проблемы с пропитанием. По главной дороге двигалось столько войск, что энтузиазм нашего опаздывающего подразделения иссяк. Сошли, значит, с основного направления (шоссе Хелм - Люблин) на боковые дороги. Проезжая через деревню, снимали шапки (кодовое название "конфедератки снять") и пели "Клятву". Выбегали жители. Развитие дальнейших событий, то есть организация перекуса, зависело от Виняржа, который единственный в этой компании владел польским языком.

 

ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 7.

ЧЕРЕЗ ЛЮБЛИНЩИНУ.

 

С волнением мы перешли мост через Буг. Тут уже точно Польша. Везде нас приветствовали с настоящим энтузиазмом.
Погода стояла прекрасная. Мы шли дорогами, которые, как и у нас на Волыни, были обсажены вишнями. Ягоды уже подсыхали на деревьях. Не было кому их срывать. Марш я переносил хорошо. Благодаря определенной, так сказать, предприимчивости (избавление от лишнего снаряжения), после перехода в 40 км., хватало мне еще энергии, чтобы написать письмо домой.
Выступали мы обычно утром. Где-то около двенадцати часов, на привале, привозили обед. Потом шли до вечера. Вечером, как правило, начинался цирк. Прибыв в сумерках в запланированный район, выясняли, что он уже занят, либо советским, либо каким-то польским, механизированным подразделением. Шли мы, значит, влево или вправо, в зависимости от интуиции командира, пока не находили свободную деревню. Проходили еще, обычно от 10 до 15 км. После прибытия на место, надо было выкопать укрытия, окопать автомобили, лошадей. Не раз бывало так, что уже светало, когда мы ложились спать, чтобы через два часа быть снова, согласно «графика», в пути. Ну а караулы? Патрули?

По сторонам, по ходу движения, слышна была артиллерийская канонада. Я не знаю, откуда нам было известно, что большая часть сил 27 Волынской дивизии АК перешли на Люблинщину. Ждали мы этой встречи. Бывало, выдавались дни свободные от марша. Именно в такой вот именно день, удалось мне первый раз в жизни посмотреть спектакль «Śluby panieńskie», поставленный под открытым небом театром 1 Армии. Сначала мы смотрели без энтузиазма, в приказном порядке, но вскоре искусство поглотило нас полностью. Несмотря на увлечение представлением, мы с Янушем заметили, что «урки» куда-то поехали на нашем полугрузовом додже. Сообщил кто-то, что в ближайшей лесной сторожке находятся немцы, в большинстве своем раненые. Оказалось, что майор Таран, приказал своим шестеркам, пристрелить всех раненых. Мы не скрывали нашего возмущения.

Слышались резкие слова в адрес «героев». Те, кто участвовал в экзекуции, не оправдывались, не защищались, как это бывает, приказом, хотя приказ был отдан. Видно было, что они потрясены содеянным и абсолютно не гордились своим поступком и никогда больше к этой теме не возвращались. 

Я все время был с Янушем, хотя мы были в разных отделениях. Приятельство наше переросло в крепкую дружбу. Януш был неразговорчивым, даже молчуном, но остро все переживал, и дискутировали мы обо всем, в том числе и о последнем событии. Давали себе отчет в том, что на войну мы попали практически еще детьми, что выросли мы среди моря преступлений, что утратили мораль, но способны еще отличить добро от зла. Скорее всего, это было заслугой родителей, костела и старших товарищей, я имею в виду партизан, которые сохранили еще какие-то человеческие принципы, которыми и руководствовались. Зато наши товарищи из России, как правило, следовали принципу: «Хорошо то, что выгодно».

Из поездки к сторожке привезли двух пленных. Один блондин, другой черный, больше похожий на итальянца. Блондина того звали Ежи Казух. Жил перед войной в Катовицах. У него с собой был польский молитвенник и письма от семьи, тоже написанные по-польски. Эти двое, увидев наше войско – вышли из укрытия и сдались. Ежи, как он мне потом рассказывал, уговорил товарища вместе сложить оружие. Майор Таран с капитаном Ягельским ясно дали понять, что надо этих пленных тоже в расход. Мы с Янушем подняли крик. Просто взбесились. 
- Как же это, - кричим, - столько нас уже поубивали, а мы должны своих резать?! Многие строят из себя поляка и их гордо называют «русский поляк», а они по-польски ни бэ, ни мэ.
К мятежу, помимо «партизанов», присоединилась еще группа товарищей с капралом Зиембой во главе. «Полундровцы» тем временем протестовали против скверного супа. Давали нам запаренную соевую муку, то есть, так называемую, «баланду». Протест состоял в том, что привязывался к ручке котелка с супом ремешок и, держась за его свободный конец, полученное устройство раскручивалось. Выпущенный в нужный момент котелок с супом взлетал довольно высоко, а при ударе об землю, в стороны разлеталась «баланда». Пользуясь замешательством, мы выторговали жизнь Ежи. Командир отделения, капрал Зиемба и я, взяли на себя ответственность за нового солдата. Еще в тот же самый день он сменил обмундирование. Со временем мы с ним подружились. 

Мы подходили к Люблину. Постоянно шли мимо нас бывшие узники Майданека, спешащие на восток. Это были русские, военнопленные, инвалиды. Мы имели представление, что ждет их в Советах, но дом есть дом. Многие из них, будучи инвалидами на костылях и протезах, спешили домой. Сложно это описать! Видно было, что каждый спешащий домой, попросту вкладывал душу в свой марш. Увидели и мы, в конце концов, этот «прославленный» Майданек. Если смотреть на него с Люблинского шоссе, выглядел он совершенно безобидным. Ровно стоящие зеленые бараки. Между ними большое пространство. Заборы из колючей проволоки оттуда почти не видны. Вышка охраны как игрушка. Крематорий – как труба кирпичного завода. Только с близкого расстояния это все было страшно.
Люблин приветствовал нас с энтузиазмом. Встречали нас восторженные толпы. Люди совали нам папиросы, цветы, целовали и поили водкой. Перед Краковским Предместьем подошла к нам пожилая дама и спросила, хотим ли мы увидеть, что сотворили немцы в Люблине. Проводила нас к замку. Перед входом лежали останки какого-то парня, а чуть дальше охранника. Нашелся какой-то мужчина, который начал нам рассказывать, как развивались события. Так вот, согласно его рассказу, в тюрьме, за какое-то незначительное преступление, сидел небольшой срок молодой парень (тот, чьи останки лежали перед входом в тюрьму). И один из немцев постоянно его мучил. В день, когда у парня кончался срок, Советы подошли к Люблину. Парня выпустили на свободу, потому что «орднунг мюсс зайн». Тот, выходя за ворота, пырнул своего палача ножом, украденным на кухне, в живот и тут же был застрелен. Немцы не успели убрать ни труп своего охранника, ни тело застреленного парня. 

Перед отступлением с Люблина, немцы расстреляли часть заключенных. В крепости семьи убитых опознавали своих родных. Расстреляли узников и в башне. Я шел вместе с остальными извилистыми лестницами башни. Смрад был просто ужасным. Солдаты, которые первыми подошли к жертвам экзекуции, сразу повернули назад, не в силах смотреть на кучу тел убитых узников. Сзади напирала волна других заинтересованных. Я осмотрел камеру и, так же как и остальным, мне было этого достаточно. Под стенами, на высоту 1 метра лежали тела, одно на другом. На полу корка застывшей крови и этот неимоверный смрад. Как можно скорее я покинул камеру смерти. 
Мы шли улицами в направлении ул. Варшавской. На Краковском Предместье валялись раздутые трупы артиллерийских лошадей. Время от времени, патруль милиции или полиции конвоировал группы пленных немцев. Эти люди были просто линчеваны толпой. 
С ужасом мы смотрели, как несколько парней с бело-красными повязками куда-то вели пленного. Внезапно их окружила толпа. Били немца кто и чем мог. Старушки, которые, казалось бы, должны бы были благодарить Бога, что еще живы, с диким воем, тыкали в пленного, чем могли. Это было что-то ужасное. 

- О, Боже, - подумал я, - как же страшен народный гнев. 

Вышли на «Варшавское шоссе». Пользуясь суматохой, в Люблине дезертировал один из силезцев.
Здесь объявили привал. Мы сняли сапоги, уселись на запыленной, придорожной траве. Насколько видел глаз, дорога была забита на всю ширину. По левой стороне тянулись советские механизированные колонны. Пыль, смрад выхлопов. Время от времени на грузовиках развивается знамя. Правой стороной дороги идут наши пехотные колонны. Сгорбленные спины и подкошенные ноги под тяжестью «максимов», противотанковых ружей, небольших минометов. Усатые, потные лица. Иногда эти потные лица поют. Долетают до нас слова популярной среди пехотинцев песни. Подхватываем со смехом припев:

- Pocałuj, mówi ona mnie, pocałuj mnie.

Кажется нам это каким-то гротеском. Идет война, пот льется ручейком по лицу, не задерживают его даже усы и тут эти мечты о поцелуе. 
С варшавского направления повернули мы влево, промаршировали через Наленчув. Я смотрел как очарованный на чистые, цветастые дома, на клумбы в цветах, на элегантно одетых жителей. Одним словом, другой мир. С полей пахло убранным хлебом. Время от времени, из разных убежищ, вылезали солдаты или немецкие чиновники и с поднятыми руками приближались к марширующим колоннам. У кого есть шанс, выбегали им навстречу и забирали у них часы. Поговорили с такими немцами. Они, как правило, выдают себя за австрийцев, иногда за голландцев. Прятались в полях вот уже пару дней. Ужасно боялись местного населения. И только тогда, когда услышали военные песни, вышли из укрытия. Были и другие случаи, например, нашу колонну обстреляли с автоматов трое немцев. У них, конечно же, не было шансов выжить. Один из трофейных автоматов наш «урка» продал какому-то крестьянину, а потом его приятель его отобрал, словом был скандал, но командир его замял. Реквизировал автомат, крестьянина напугал, как следует и все шито-крыто.

 

ЧАСТЬ 2. ГЛАВА 8.

НА ФРОНТЕ, В ОКРЕСТНОСТЯХ ПУЛАВ.

 

И так, потихоньку и с приключениями, добрались мы до Вислы, недалеко от Пулав. Миновали станцию Голомб, со стоящими на ней разбитыми вагонами и разбили лагерь при лесной сторожке. По периметру слонялся с «папашей» какой-то «фронтовик». Я завязал с ним разговор. Выяснилось, что прям тут, за дорогой, течет Висла, что немцев той стороны реки нет, но фронт еще не прикрыт. В процессе разговора, мой «фронтовик» застрелил сидящего на крыше голубя на бульон, а потом «врубил фронтовой душ». Разделся, встал на берегу над потоком, глубина которого была не больше полуметра. Утверждал, что осколки гранаты, взрывающейся в воде, не вылетают наружу. Я, конечно же, удрал от такого «душа». Ванька был доволен собой и основательно забрызган. Только немного песка вбило ему в кожу.
Раз уж мы до Вислы дошли, то теперь самое время передохнуть, - решили мы с Янушем. К такому же выводу пришло и большинство. Старательно изготавливали мы из наших плащ-палаток, маленькие палатки на трех человек. Застилали их колосьями «собранными» с полей. Очень не хватало нам шинелей. Мы проклинали на все лады виноватых, но ничего поделать не могли. Тем временем, был объявлен разведывательный выход. Посадили вечером на «доджа» несколько разведчиков. Утром вернулись, оказалось, что были в Пулавах. Рассказали, что Пулавы выглядят как вымерший город. Никем не остановленные, они выехали на мост. Когда сориентировались, что по ним стреляют, с моста, конечно же, отступили. Помаленьку ситуация прояснилась. Мост был взорван. Пулавы были заняты Советами. 
Только через некоторое время наши разведчики сориентировались, что красноармейцы спят пьяные или потрошат склады. Нашим удалось договориться с «бойцом», который почувствовал себя хозяином в захваченном городе и проводил парней к складу с водкой, а потом до хранилища с яйцами, где какой-то каской закрепленной на палке, доставали яичную жижу, в которой можно было отыскать и неповрежденные яйца. Мы знали, что они не зря так долго ходили, потому что принесли трофей – пару ящиков водки и немного яиц.

Вечером группа разведчиков собиралась на боевое задание. Мы знали только то, что должны переправиться через Вислу и взять пленного, или как говорили на нашем жаргоне – «взять языка». На всякий случай взяли с собой три автомобильных камеры и веревку какую-то. Одели мы наши тоненькие «маскхалаты», прицепили наши «финки» и двинулись в темную ночь.
Было нас, вместе с Виктором Ведюковым, около 10 человек добровольцев. Пересекли дорогу, прошли обрывистым краем берега над водой.
- Это еще не Висла, - объясняет командир, - это старица, я на карте видел.
Старица или не старица, форсируем ее вброд. Немного мешают заросли, но плыть не надо. Вылезаем из воды. Теперь я за проводника. Должен быть внимательным, потому что могут ту быть немецкие секреты. Я перевесил автомат через плечо. Опыт научил меня, что в подобных ситуациях граната надежней. Держу ее в правой руке. Продираемся через какие-то кусты, заросли лозы. Кажется мне, что мы издаем страшный шум. Снова выходим к воде. Ни наших, ни немцев. Одним словом ничья земля. Решили, что на камерах переправятся три разведчика: Йозек Зиемба, новоиспечённый разведчик Ежи Казух, фамилии третьего не помню. 
Пока мы закончили подготовку, слегка рассвело, и видим теперь противоположный берег совсем близко. Не может быть, чтобы это было основное русло Вислы. Оказалось, что мы были правы. Висла текла широким, быстрым потоком, но довольно далеко от нас. То, во что мы уперлись, оказалось каким-то старым ответвлением основного русла. Игорь с самого начала был против вылазки без подробной разведки, но был вынужден слушать старших по званию. Надо было пережать светлое время суток. Некоторые из наших разведчиков вернулись с Игорем в лагерь. Принесли нам провиант. Мы сушили промокшую ночью, во время переправы, одежду. Принесли и трофейной водки тоже. Я, наверное, выпил слишком много, потому что после этого пира мне стало плохо. А на завтрак мы ели бекон из только что открытой американской банки. Это была отличная закуска. С той поры, как только я чувствовал запах бекона, подкатывал приступ тошноты. Продолжалось это пару месяцев. Вывод был классический – во всем виновата закуска.
Мы просидели в кустах до вечера, посменно наблюдая за левым берегом. Над водой виднелся какой-то знак для речных судов, потом вал над Вислой, какие-то укрепления. Но ни одной живой души. Мы даже начали подозревать, что немцев там нет. После того, как наступила темнота, та самая команда, которая вчера собиралась форсировать Вислу, возобновила попытки, но уже на правильном русле. Течение разбросало их. Довольно долго ждали мы, пока они вернутся. Вернулись все. Если бы у Казуха была бы охота удрать, то мог бы сделать это без малейшего риска. 

Попытки форсирования Вислы, на автомобильных камерах связанных веревкой, предпринимались еще два раза. Сильное течение делало это задание невыполнимым. Парни тряслись от холода. Быстро приближался рассвет. Первое боевое задание и не выполнено. В то время как наши ребята сражались с Вислой, а мы следили за ними, пока это было возможным, наш берег внезапно заполнился пехотинцами. Они начали поспешно окапываться. 

На рассвете началось сильное движение войск. Я смотрел как заколдованный. Подразделения саперов готовили переправу. Через залитый водой луг, таскали саперы плоты, ими же и сколоченные. Тащили их на плечах саперы, встав с двух сторон. В определенный момент показалось мне это очень гротескным. На головах каски, а ноги голые. Бежали через лужи, поднимая фонтаны воды. Спускали плоты на воду. Тут на них уже грузилась пехота, а те бежали за следующим. Немцы быстро опомнились. Их артиллерия, минометы и пулеметы поливали наш берег огнем. Зато наша артиллерия почти молчала, как будто ее не было совсем.
Основная драма разыгрывалась на воде. Плоты с солдатами плыли медленно, представляя собой легкую цель. С нашего берега было видно, как таяли экипажи некоторых плотов. Многие, спасаясь, прыгали в воду. По воде плыли шапки утонувших солдат. Вспомнилась мне Припять. 
- Снова плывут шапки, - подумал я отрешенно, - но в этот раз к другому морю.
Резня была страшная. 
Несмотря на огонь, пара плотов причалило к противоположному берегу. Легли они на пляже, скошенные огнем пулеметов. Там же был и их тяжелораненый командир, поручик Зайонц-Грабовский. Командовал он в 27-ой Волынской дивизии АК батальоном. Сейчас тоже был командиром батальона. Все были уверены, что он погиб. Газета «Zwyciężymy» тиснула статейку в его честь. Посмертно он был награжден Крестом Виртути Милитари. 
Зайонц втупил в армию вместе с женой «Катаржинкой». В нынешнем батальоне Зайонца была пара парней с 27-ой. Так они отправились ночью за телом поручика, чтобы жена могла бы его похоронить прилично, по крайней мере. Оказалось, что он был еще живой. Ну и как-то выздоровел со временем. 
Не удалось форсировать Вислу с наскока. Попытка эта стоила многих жертв. Мы вернулись в лагерь. Немцы и дальше долбили по нашему берегу. Пробирались через знакомую уже чащобу. Необстрелянных солдат нервировали, так называемые «разрывные». В немецких лентах патроны заряжались в повторяющихся циклах, на пример, три патрона были обычные, четвертый трассирующий, пятый разрывной. Пулеметы были скорострельные и если, на пример, выстрелянная очередь попадала в дерево, то взрывы разрывных пуль, снаряженных пикриновой кислотой, выглядели как очередь, выпущенная из-за дерева. Прямое попадание такой пулей было крайне опасно, так как разрывная пуля повреждала или вырывала довольно большой кусок тела. 
Идущий передо мной товарищ внезапно начал слабеть.
- В спину мне досталось, - произнес.
Осмотрели его, немного пониже лопатки нашли двухмиллиметровый след. Посмеялись над ним. Парень шел дальше, но был сильно бледным.
- Это от переживаний, наверное, - подумал я.
Каким-то образом дошел до лагеря. А через час умер. Ранил его осколок от оболочки разрывной пули. Обломок ударил сверху, вошел глубоко внутрь организма и спровоцировал внутреннее кровотечение. Не спасли парня. Знали о нем, с его слов, что он был партизаном в отряде, который организовал Рожышч. К сожалению, ни фамилии, ни псевдонима его я не помню. 
Никто не прокомментировал нашу неудачу в разведке. Мы были подавлены неудачной попыткой форсирования Вислы, количеством погибших. Казух сказал мне:
- Черт побери, если бы немцы так воевать попробовали, то и года бы не провоевали.
К сожалению, все чаще озвучивал это мнение, но самое худшее, что он был прав. Разбрасывались жизнями человеческими на каждом шагу. 
На размышления времени нам не дали. Уже вечером выходим снова на дело, но в этот раз на другой уже отрезок фронта, расположенный немного дальше вверх по реке, где, как нам сообщили, дивизия захватила плацдарм. Эта вылазка должна была приготовлена уже как надо. Нашим заданием было переправиться через Вислу на упомянутый плацдарм и на рассвете двинуться в наступление вместе с пехотой, взять пленных и быстро вернуться с ними на наш берег. Было видно, что командиру дивизионных разведчиков, майору Тарану, очень было нужно «взять языка». Уже в сумерках мы были на условленном месте. Подождали пару часов. Со скуки съели выданный на несколько дней паек, вместе с так называемым «неприкосновенным запасом». Наконец, в сопровождении Тарана, саперы притащили лодку. Четверо из них остались с нами, чтобы обслуживать лодку. Оказалось, что не привезли весел. Таран уехал куда-то решать вопрос. Время убегало, а весел все не было. Единственный шанс переплыть Вислу без потерь, это форсировать ее под прикрытием ночи. Так что времени нам было жалко. Высказали идею, что используем доски вместо весел и переправимся как-нибудь, но Таран не согласился на наше предложение. И дальше ждали, пока не привезут весла. Наконец-то привезли их уже перед рассветом. 
Сели, вроде как, ввосьмером в лодку. Саперы сели на весла. Выплыли из нашей заросшей заводи. Справа от нас оставили большую, песчаную косу и выплыли на главное русло. Утро было хмурым и довольно холодным. Это мы чувствовали особенно хорошо, потому что, ожидая купания в Висле, одели маскхалаты на голое тело. Материал, из которого были сделаны эти комбинезоны, был тонким и в воде облеплял тело. В таком виде можно было плавать, так как они не оказывали большого сопротивления. Некоторые разведчики оставили на берегу даже обувь.

Лодка наша была страшно неуклюжа. Плыли мы в тишине утра медленно и плавно. Становилось все светлее. Приблизились уже к берегу на расстояние около 200 метров. Наших что-то не видно. Внезапно видим, что из прибрежных кустов на пляж выбегают немцы, ставят пулемет и начинают довольно метко по нам лупить. Разворачиваемся. Присоединяются другие пулеметы. На наше счастье, начал сыпать дождь, видимость внезапно ухудшилась. Двое саперов было убито на месте в лодке, двое было ранены. Одному из разведчиков прострелило ушную раковину. В тот момент, когда в нашем направлении началась стрельба, несколько солдат спрыгнули в воду, спрятавшись за лодку. Двое схватились за весла и стали отчаянно грести. А я сидел все время неподвижно в лодке, имея удивительную уверенность, что ничего со мной не случится, поскольку я закрыт от пуль телами своих товарищей. Слушал потом с неохотой, как Игорь хвалил меня за «владение собой». Благодаря дождю, немцы нас быстро потеряли из поля зрения. 
Высадились на косе, недалеко от места нашего отправления. Причалили на ее краю. Оттуда уже было видно ожидающих нас товарищей, ну и майора Тарана. Нам надо было перевязать раненых, перекурить, прийти в себя. Тем временем, Игорь велел одному из разведчиков отправиться на противоположный край косы и доложить Тарану, что он, Игорь, убит. Когда тот вернулся, Игорь его расспрашивал, как Таран отреагировал на такую новость.
- Лучшего офицера мне сгубили - огорчился, вроде как, Таран. 
Когда уже потом спрашивали Тарана, как же так могло случиться, что плывя к своим – попали к немцам, тот отмахнулся одним словом: «ошибка». Стало ясно, что конфликт между Ведюковым и Тараном разгорается. Слухи сообщали, что Таран и Ведюков давно знакомы, вместе сражались под Сталинградом. Вроде как Таран сделал ошибку, проявил трусость и не смог выполнить боевое задание. Зато Игорю везло по крупному. Случалось и так, что отдавал своих пленных «неудачнику», чтобы тому было чем прикрыться. Потом Таран окончил военную академию и встретился снова с Игорем в нашем подразделении. Один в чине подпоручика, командира взвода, второй в чине майора, командира дивизионной разведки. Трудно сказать, были ли между ними какие-то старые счеты. Зато я точно знаю, что Игорь не мог ему простить бессмысленной смерти солдат и сам мне однажды сказал, что поступал, и будет поступать так же впредь, чтобы никто не мог его, русского офицера, обвинить, что он посылал польских солдат на ненужную смерть.
Мое участие в боях над Вислой под Пулавами, и закончился, собственно, на этой неудачной переправе. Я не мог сидеть без дела. Перед рассветом мы выходили к Висле, высматривая наши дрейфующие плоты. Мы только буксировали их и оставляли возле берега. Потом останками занимались другие службы. За первым плотом не надо было далеко плыть. Пока я его буксировал, то не было времени , чтобы осмотреть его. Но потом, когда я «выдохся», я понял весь кошмар сцены, которая разыгралась на плоту. Картина была ужасающей. Было видно, что обстрел застал солдат неподготовленными для того, чтобы покинуть плот. Один и солдат, стоя на коленях, застыл, как в мусульманском поклоне. Возле головы стоял котелок, который был наполнен вытекающим из разбитого черепа мозгом. Другой солдат успел снять только один сапог и частично размотать портянку, когда скосила его очередь. Так сидя и застыл. Несколько солдат лежали без оружия и вещмешков возле борта. Готовились, видать, спрыгнуть, а не успели. 

Я участвовал в буксировке еще нескольких плотов, но больше плавучее поле боя не рассматривал. Замкнулся в себе, чтобы не видеть всего этого. С одного такого плота я забрал ППШ. Его поврежденный осколком приклад еще долго напоминал мне пулавскую трагедию. 
В событиях под Пулавами принимала участие еще одна наша группа. Происходило это на второй или третий день после нашей неудачной экспедиции. План был точно такой же, как и у нашей группы. Переправа ночью, на лодке, удалась. Перед рассветом группа разведчиков высадилась на другом берегу, на переднем крае, проходящим по пляжу. А немцы сидели на удобных позициях на противопаводковом валу. Перед рассветом они начали обкладывать позиции нашего десанта минометным огнем, а, как рассвело, перешли в наступление. Многие солдаты не могли даже обороняться, потому что забитое песком оружие, как правило, не действовало. Немцы спихнули наших в воду, а потом задача перед ними была простая. Командир нашей группы держался с ребятами до конца. 
Оказалось, что несколько разведчиков не умеют плавать. Те переправлялись вместе с другими на брошенном на берегу понтоне, но никто из них не выжил. Загруженный больше своих возможностей понтон, привлек внимание обслуги пулемета, которая до тех пор стреляла по возвышающейся над водой цели, пока на нем не пропали все признаки жизни. Из всей группы спаслось двое парней. Первым приплыл раненый разведчик, который отступал последним, вместе со своим командиром. Рассказывал, что они вступили с немцами в ближний бой, что видел их красные, пьяные лица, засученные рукава и как добивали раненных. Командиру этой группы, как выяснилось позже, тоже удалось переплыть реку. Правда долго его преследовали очередями из пулемета, однако ему удалось раздеться в воде и возле города вылезти на берег. Здесь он нашел себе какую-то гражданскую одежду и решил, как он мне потом признался, дезертировать.
Переживал смерть своих подчиненных и товарищей, немного боялся возвращаться, потеряв весь личный состав, а может просто сломался? Так вот, идет он прифронтовой дорогой, уже в гражданской одежде и натыкается на едущего в машине майора Тарана. Этот последний в каждом штатском всегда видел шпиона. Остановил машину. Боец объяснил, что и как было и что возвращается в часть. Таран с уважением причмокнул:
- Видно, что воевал, - сказал с уважением и довез его до части. 

Оправдались мои предчувствия на тему поведения штатных уклонистов. Ни один из «свентых», ни громко рвавшийся в бой денщик, не высказали, однако, желания участвовать в наших вылазках. Заместитель командира роты по политико-воспитательной работе внимательно слушал наши рассказы, а потом писал рапорты. Один из них оказался даже в форме короткой статьи в армейской газете «Zwyciężymy». В той же самой газете появилась, вроде как 6 августа 1944 года, то есть после окончания боевых действий, «критическая» редакционная статья, озаглавленная «Вперед за Вислу». Подчеркнуто в ней, что нехватка у нас знаний и опыта, сделала невозможным завоевание и удержание плацдарма.
- Что скажешь на это? – Спрашиваю Ежи.
- Черт возьми, с наскока, без разведки, без средств для переправы, без защиты артиллерийской и с воздуха – никто с этим не справится, - махнул разочарованно рукой и закрыл дискуссию. 
Недолго мы развлекались под Пулавами. Двинулись дальше, вдоль реки. Маршевые колонны были намного короче, чем раньше. Даже визуально было видно, что мы понесли серьезные потери.

FaLang translation system by Faboba